История отрицательных выражений

 

Общая история отрицательных выражений в некоторых из наиболее известных языков характеризуется своеобразными колебаниями. Отрицательное наречие часто бывает слабоударным, ибо какое-то другое слово в предложении должно нести сильное контрастное ударение. Но когда от отрицания остается только проклитический слог или даже один звук, оно оказывается слишком слабым, и появляется необходимость усилить его добавлением какого-нибудь дополнительного слова. Это слово в свою очередь может быть понято как элемент, выражающий отрицание, и может подвергнуться такому же процессу, как первоначальное слово. Таким образом, происходит постоянное чередование ослабления и усиления; это явление в сочетании с дальнейшей тенденцией ставить отрицание в начале предложения, где оно вполне может быть опущено (так называемое prosiopesis), ведет к своеобразным последствиям, которые можно наметить здесь лишь в самых общих чертах с помощью примеров из нескольких языков.

Во-первых, латинский язык и его продолжение – французский язык. Отправным пунктом здесь, как и везде, является ne, которое, по моему мнению (вместе с его вариантом me), было первобытным междометием отвращения; оно производилось, главным образом, мышцами лица – а именно сокращением мышц носа. Первая стадия, таким образом, была следующая:

1) Ne dico. Это отрицание сравнительно устойчиво сохраняется, главным образом, с несколькими глаголами (nescio, nequeo, nolo), а также с некоторыми местоимениями и наречиями; в остальных случаях ne воспринимается как слишком слабое и усиливается добавлением слова oenum «одно»; в результате получается non (ne-oenum):

2) Non dico. С течением времени non становится безударным и дает ст.-франц. nen, позже ne, т.е. фактически совпадает по звучанию с праиндоевропейским наречием:

3) Jeo ne di. Оно сохранилось в литературном французском языке в нескольких сочетаниях: je ne sais, je ne peux, а также в разговорном n’importe; однако в целом было сочтено необходимым усилить это отрицание:

4) Je ne dis pas. Затем в разговорном французском языке слабое ne исчезает:

5) Je dis pas.

В скандинавских языках таким же образом первоначальное ne было усилено различными добавлениями и в конце концов вытеснено ими: др.-исл. eigi, ekki, дат. ej, ikke, которые сначала не имели отрицательного значения.

В немецком языке вначале употреблялось ni перед глаголом, затем ni, ne (или ослабленное n-, en-) перед глаголом и nicht после глагола и наконец только nicht.

В английском языке стадии были следующие:

1) Ic ne secge.

2) I ne seye not.

3) I say not.

4) I do not say.

5) I don’t say.

В некоторых употребительных сочетаниях, особенно в сочетании I don’t know, мы наблюдаем самое начало нового ослабления, поскольку при произношении [ai d(n) nou] от прежнего отрицания фактически ничего не остается.

Усиление отрицания происходит либо с помощью какого-нибудь слова, означающего «мелочь» (not a bit, not a jot, not a scrap и т.п.; франц. ne… mie, goutte, point, pas), либо с помощью наречия, означающего «когда-либо» (др.-англ. na из ne + а = гот. ni aiws, нем. nie; англ. never также иногда теряет свое временнуе значение и совпадает по значению с not). Наконец, для усиления может добавляться слово, означающее «ничего»: лат. non, англ. not (слабая форма от nought) или нем. nicht; в ср.-англ. I ne seye not налицо двойное отрицание.

С опущением или утратой отрицательного наречия утвердительное значение слова меняется на отрицательное. Самые яркие примеры этого процесса находим во французском языке, где pas, personne, jamais и другие слова являются теперь отрицательными – неизменно отрицательными, если нет глагола: Pas de doute; Qui le sait? Personne; Jamais de la vie, а в просторечии и фамильярной речи также и в предложениях с глаголом; в последнем случае в литературном языке требуется ne: Viens-tu pas?; Je le vois jamais. Что касается plus, то двусмысленность в некоторых случаях была устранена распространенным произношением [j гn a ply], означающим «больше нет» и [j гn a plys] «есть еще». Изолированное Plus de bruit является отрицательным выражением, но Plus de bruit que de mal – утвердительным, хотя произношение здесь не меняется. Отрицательное употребление plus повлекло за собой своеобразное последствие: moins может иногда употребляться в качестве своего рода сравнительной степени к plus: Plus d’йcoles, plus d’asiles, plus de bienfaisance, encore moins de thйologie (Мериме).

В других языках переход слова с утвердительным значением в отрицание встречается спорадически, например: исп. nada «ничего» из лат. (res) nata, nadie «никто» и др.-исл. слова на – gi; в английском находим but из ne… but, ср. диал. nobbut, любопытное more в значении «no more» в юго-западной части Англии, например: Not much of a scholar. More am I (Phillpotts).

Подразумеваемое отрицание

 

Здесь, как и в других областях грамматики, встречаются случаи несоответствия между понятийным значением и грамматическим выражением. Отрицательное содержание часто подразумевается, хотя в предложении и нет отрицания в собственном смысле этого слова.

Вопрос часто бывает равносилен отрицательному утверждению: Am I my brother’s keeper? (см. стр. 375).

Сочетания типа Me tell a lie! = «I cannot tell a lie» были упомянуты на стр. 148.

Той же цели могут служить выражения со значением условия, например: I am a rogue if I drunke to-day (= I did not drink; Шекспир); I’m dashed if I know; также случаи самостоятельного употребления придаточного предложения условия: If there isn’t Captain Donnithorne a-coming into the yard! (Дж. Элиот; здесь, конечно, прямое и косвенное отрицания взаимно погашаются, и результат получается утвердительный: he is coming).

Далее можно упомянуть: (You) see if I don’t; Catch me going there!; Mr. Copperfield was teaching me. – Much he knew of it himself; When the devil was ill, the devil a monk would be; When the devil got well, the devil a monk was he. Подобные идиоматические и иронические выражения, по-видимому, часто встречаются во всех языках.

Понятийное отрицание также подразумевается при употреблении формы прошедшего времени (сослагательного наклонения) в придаточных предложениях отвергнутого условия (стр. 310).

Примечание: Тема этой главы была рассмотрена с привлечением гораздо большего количества примеров из многих языков и с обсуждением ряда вопросов, опущенных здесь (отрицательные союзы, префиксы, сокращение not в nt и т.п.), в моей работе «Negation in English and Other Languages», Det kgl. Danske Videnskabernes Selskabs Historisk-Filologiske Meddelelser I, 5, Copenhagen, 1917.

 



Глава XXV. Заключение

 

Конфликты. Терминология. Душа грамматики.

Конфликты

 

Естественное следствие сложности явлений жизни, которые должен выразить язык, с одной стороны, и, с другой стороны, языковых средств, которыми можно выразить эти явления, заключается в том, что в речевой практике происходят различного рода конфликты; говорящему приходится делать выбор между несколькими языковыми средствами. После некоторого колебания он употребляет одну какую-либо форму, хотя другой говорящий в данной ситуации может употребить другую. В некоторых случаях мы наблюдаем как бы состояние войны между двумя тенденциями, которое может продолжаться в течение очень длительного периода. Грамматисты ведут споры о том, какая из форм является «правильной»; в других случаях одна из борющихся тенденций одерживает верх, и вопрос разрешается практически языковым коллективом, иногда в условиях протеста со стороны таких лиц, как Линдли Муррей (Lindley Murray), или со стороны существующих в данное время академий, которые нередко предпочитают логическую последовательность простоте и естественности. Примеры грамматических конфликтов можно найти в разных местах в настоящем томе: наиболее типичны, пожалуй, конфликты, упомянутые в гл. XVII; они иллюстрируют столкновение между понятием пола и грамматическим родом (столкновение, ведущее к гр. neaniās, нем. ein Frдulein… sie, исп. el justicia). В гл. XIV мы видели соперничество между глаголами в единственном и множественном числе при собирательных существительных. Здесь можно упомянуть и некоторые другие конфликты такого же характера.

В германских языках нет различия в роде во множественном числе; но отсутствие специального обозначения «естественного среднего рода», когда речь идет более чем об одном предмете, ведет к употреблению формы, которая, собственно, является формой единственного числа среднего рода: нем. beides, verschiedenes (ср. также alles); Керм («A Grammar of the German Language», 149) упоминает alles dreies, а Шпитцер пишет alles drei («Sie sind weder Germanen noch Gallier noch auch Romanen, sondern alles drei der Abstammung nach»). Здесь, таким образом, род оказывается сильнее числа.

Точно так же чувство среднего рода часто оказывается более сильным, чем чувство правильного падежа. В дательном падеже первоначально не было различия между мужским и средним родом; однако в английском языке мы с ранних времен находим for it, to this, after what, и в конце концов эти формы именительного-винительного падежа стали единственными употребительными формами местоимений среднего рода. В немецком языке мы наблюдаем ту же тенденцию, хотя она и не одержала верх в такой степени, как в английском: у Гете читаем zu was; часто говорят was wohnte er bei, a zu (mit, von) etwas – единственная употребительная форма; то же и с mit nichts и т.п. (остатки прежней формы обнаруживаются в выражениях zu nichte machen, mit nichten); wegen was употребляется в разговорной речи вместо двусмысленного wegen wessen (Curme, A Grammar of the German Language, 198). Однако тенденция была не настолько сильной, чтобы допустить mit das, von welches, хотя mit dem, von welchem со значением среднего рода встречается не часто (ср. damit, wovon), а если после неизменяемого местоимения стоит прилагательное, оно обязательно принимает форму дательного падежа: der Gedanke von etwas Unverzeihlichem .

Нем. wem, подобно англ. whom, является общей формой мужского и женского рода, но там, где желательна особая форма для женского пола, употребляется редкая и непризнанная форма wer: Von Helios gezeugt? Von wer geboren? (Гете); Da du so eine art Bruder von ihr bist. – Von ihr? Von wer? (Wilbrandt; Curme, там же, 191). Это, однако, возможно только после предлога, поскольку wer в качестве первого слова в предложении было бы понято как форма именительного падежа; Раабе поэтому находит другой выход: Festgeregnet! Wem und welcher steigt nicht bei diesem Worte eine gespenstische Erinnerung in der Seele auf? (= what man and woman).

С другой стороны, падеж оказался сильнее рода при постепенном распространении окончания родительного падежа – s на существительные женского рода в английском и датском языках; главная причина здесь, конечно, в том, что прежняя форма родительного падежа не отграничивала достаточно отчетливо этот падеж от других падежей. В немецком языке та же самая тенденция проявляется иногда у имен собственных; так, Френссен пишет: Lisbeths heller Kopf.

Конфликт между правилом, требующим косвенного падежа после предлога, и чувством субъектного отношения, требующим именительного падежа, иногда приводит к тому, что одерживает верх последняя тенденция; например, англ. Me thinkes no body should be sad but I (Шекспир); Not a man depart, Saue I alone (у него же); Did any one indeed exist, except I? (Mrs. Shelley); нем. Wo ist ein Gott ohne der Herr (Лютер); Niemand kommt mir entgegen au Я er ein Unversch д mter (Лессинг); дат. Ingen uden jeg kan vide det и т.п. (ср. мою книгу «Chapters on English», 57 и сл.).

Точно так же в испанском языке мы находим Hasta уо lo sй «вплоть до я (т.е. даже я) это знаю» (ср. франц. Jusqu’au roi le sait). По существу здесь лежит в основе тот же принцип, что и в употреблении именительного падежа в немецком языке в сочетании was fьr ein Mensch и в соответствующем русском сочетании что за человек; наконец, также и в нем. ein alter Schelm von Lohnbedienter.

Желание обозначить 2‑е лицо единственного числа оказалось сильнее, чем желание различать изъявительное и сослагательное наклонения; это видно из того, что сочетания типа if thou dost и if thou didst стали обычными в значительно более ранний период, чем такое же употребление изъявительного наклонения вместо сослагательного в 3‑м лице.

В главе XXI мы говорили о конфликтах в косвенной речи между тенденцией сохранить временнэю форму прямой речи и тенденцией сдвинуть время в соответствии с фермой главного глагола (Не told us that an unmarried man was (или is) only half a man; He moved that the bill be read a second time). В предложении He proposed that the meeting adjourn можно сказать, что наклонение оказалось сильнее, чем время; то же справедливо в отношении франц. Il dйsirait qu’elle lui йcrive – единственной формы, употребительной в современной обычной речи вместо более раннего йcrivisse. Наоборот, время оказывается сильнее наклонения во французской разговорной речи в случаях типа Croyez-vous qu’il fera beau demain, где старомодные грамматисты предпочли бы настоящее время сослагательного наклонения fasse; Руссо пишет: Je ne dis pas que les bons seront rйcompensйs; mais je dis qu’ils seront heureux, хотя, согласно общему правилу, после отрицательной формы главного глагола глагол в зависимом предложении стоит в сослагательном наклонении.

В области порядка слов есть немало таких конфликтов; многие из них относятся скорее к стилю, чем к грамматике. Упомяну здесь только один факт, представляющий интерес с точки зрения грамматики: с одной стороны, предлоги ставятся перед словами, к которым они относятся, но, с другой стороны, вопросительные и относительные местоимения должны занимать место в начале предложения. Отсюда возникают конфликты, разрешение которых часто зависит от прочности связи между предлогом и дополнением или между предлогом и каким-нибудь другим словом в предложении: What are you talking of?; What town is he living in? или In what town is he living?; In what respect was he suspicious?; Some things which I can’t do without; Some things without which I can’t make pancakes. Весьма поучительный пример я нашел у Стивенсона: What do they care for but money? For what would they risk their rascal carcases but money? Наряду с this movement of which I have seen the beginning (здесь было бы менее естественно сказать which I have seen the beginning of) существует литературное the beginning of which I have seen[210]. Во французском языке нельзя отнести предлог на конец предложения, а поэтому надо говорить l’homme а qui j’ai donnй le prix и l’homme au fils duquel j’ai donnй le prix. Так как форму родительного падежа в английском языке нельзя отделить от слова, к которому она относится, дополнение, в обычных предложениях стоящее после глагола, в сочетании the man whose son I met должно ставиться после whose; во французском языке, с другой стороны, такой необходимости нет, и дополнение занимает свое обычное место, хотя оно отделяется от dont в сочетании l’homme dont j’ai rencontrй le fils.

Терминология

 

Любая отрасль науки, которая не стоит на месте, а развивается, должна время от времени обновлять или пересматривать свою терминологию. Новые термины нужны не только для вновь открытых вещей вроде radium «радий», ion «ион», но и для новых понятий, возникших в результате нового осмысления уже известных фактов. Традиционные термины часто сковывают мышление исследователей и могут стать препятствием для плодотворных изысканий. Правда, раз навсегда установленная терминология, в которой значение каждого термина хорошо известно каждому читателю, представляет огромные преимущества; однако если в соответствии с установленной терминологией употребляются одни и те же термины, но значение каждого из них бывает различным в зависимости от обстоятельств или индивидуальных привычек разных авторов, то становится необходимым решить, какое значение лучше всего придать этим терминам, или же ввести новые термины, свободные от двусмысленности.

В области грамматики терминологические затруднения усугубляются тем, что многие термины восходят к донаучному времени, а многие употребляются и за пределами грамматики часто в значениях, мало похожих или совсем не похожих на технические значения, которые придаются им в грамматике; наконец, один и тот же комплект терминов применяется к языкам различного строя. Конечно, для изучающего языки очень удобно, что ему не приходится усваивать новый комплект терминов для каждого нового языка, за который он берется. Однако это имеет ценность лишь в том случае, когда грамматические факты, обозначаемые одними и теми же терминами, являются действительно аналогичными, а не настолько различными, что употребление одних и тех же терминов может вызвать в сознании учащегося путаницу.

Пренебрежительное отношение прежних грамматистов к хорошей терминологии видно из следующих примеров: термин verbum substantivum[211] они применяют к глаголу, который меньше всех других связан с субстанцией и дальше всего отстоит от всякого существительного; далее, термин «положительный» (положительная степень сравнения) противопоставляется не термину «отрицательный» (как это обычно бывает), а термину «сравнительный», наконец, термин «безличный» обозначает некоторые функции 3‑го «лица». Очень большим неудобством является то, что многие грамматические термины имеют еще другие, не терминологические значения; поэтому иногда бывает трудно избежать таких столкновений, как This case (падеж) is found in other cases (случаях) as well; En d’autres cas on trouve aussi le nominatif; a singular use of the singular «своеобразное употребление единственного (числа)». Когда грамматист видит слова a verbal proposition в работе по логике, он сначала склонен думать, что они имеют отношение к глаголу (verb), а поэтому могут быть противопоставлены термину nominal sentence (nominal, кстати сказать, тоже двусмысленно), пока не узнает, что это всего-навсего означает «определение слова». Active, passive, voice, object, subject – я имел случай в различных главах этой книги показать, как повседневное употребление этих слов может ввести неосмотрительного читателя в заблуждение; англ. subject в значении «тема» дало повод для целой дискуссии о логическом, психологическом и грамматическом подлежащем; этой дискуссии можно было бы избежать, если бы грамматисты избрали менее двусмысленный термин. Термин neuter, помимо своих обычных значений вне сферы грамматики, имеет по крайней мере два значения в грамматике; одно из них необходимо (средний род), но без другого можно было бы обойтись: neuter verb «нейтральный глагол, т.е. ни активный, ни пассивный; непереходный глагол», несмотря на то, что непереходный глагол является активным в том единственном смысле, в каком последовательный лингвист должен был бы употреблять слово «активный». Кроме того, Оксфордский словарь дает еще одно значение: «Neuter passive, having the character both of a neuter and a passive verb» – путаница в путанице!

Плохой или ошибочный термин может повлечь за собой ошибочные правила, которые могут оказать пагубное влияние на свободное пользование языком, особенно в письменной форме. Так, термин preposition «предлог» или скорее злополучное знание латинской этимологии этого слова вызывает нелепые возражения многих учителей и газетных редакторов против употребления предлога в конце предложения – возражения, основанные на полном незнании принципов и истории родного языка. Эти люди не учитывают двух возможностей, на которые они обратили бы внимание даже при самом поверхностном знании общего языковедения: во-первых, термин мог быть неудачным с самого начала; во-вторых, значение слова могло измениться, как это и произошло со многими словами, этимология которых теперь уже не осознается носителями языка. Ladybird «божья коровка» не есть bird «птица»; a butterfly «бабочка» не есть fly «муха»; blackberries «ежевика» не бывают black «черными», пока не созреют; в barn «амбар» можно хранить не только barley «ячмень» (др.-англ. bere‑жrn «дом для ячменя»), a bishop «епископ» занят многими обязанностями, а не только присматриванием (гр. epi-skopos). Почему же тогда не допустить постпозитивные предлоги[212], так же как допускаются adverbs «наречия», которые не стоят при глаголе (verb)? (Например, very «очень» все признают наречием, хотя оно никогда не определяет глагол.)

Терминологические затруднения иногда усугубляются тем, что языки с течением времени изменяются, а поэтому термины, которые являются адекватными в один период времени, могут не быть адекватными в последующий период. Совершенно верно, что падеж, стоящий после предлога to в др.-англ. to donne, был дательным, но это не дает нам основания называть do в современном to do «дательным падежом инфинитива», как поступает Оксфордский словарь (хотя под словом dativ «дательный падеж» это употребление не упоминается). Еще хуже, когда термины «дательный падеж» и «родительный падеж» применяются к современным предложным группам вроде to God и of God; см. гл. XIII.

Было бы, конечно, совершенно невозможно полностью отбросить традиционную терминологию и создать новую, придумав, например, произвольную систему терминов, сходных с терминами древних индийских грамматиков, которые создали слова lat «настоящее время», lit «перфект», lut «первое будущее», Irt «второе будущее», let «сослагательное наклонение», lot «повелительное наклонение», lan «имперфект», lin «потенциалис» и т.д. (Benfey, Geschichte der Sprachwissenschaft, 92: я опустил диакритические значки). Мы должны принять большинство старых терминов и использовать их как можно лучше, дополняя эти термины там, где это необходимо, и ограничивая значение всех старых и новых терминов, чтобы сделать их как можно более точными и однозначными. Однако сделать все это нелегко, и я вполне сочувствую Суиту, который писал мне, когда вышла его книга «A New English Grammar»: «Больше всего меня затрудняли вопросы терминологии».

В предыдущих главах (и ранее в книге «A Modern English Grammar») я взял на себя смелость ввести ряд новых терминов, но я думаю, что их не очень много и они не будут трудны. В обоих отношениях мой подход выгодно отличается как от массового создания новых терминов и придания старым терминам совершенно иного значения в капитальном труде Норейна, так и от системы терминов новейших психологов. В заслугу мне надо поставить и то, что я смог выбросить за борт многие термины, которые употреблялись в прежних грамматических трудах; ненужными оказались, например, такие термины, как synalepha, crasis, synaeresis, synizesis, ekthlipsis, synekphonesis, если указать только термины одного раздела фонетической теории; в отношении «вида» (гл. XX) я тоже постарался быть более умеренным, чем большинство современных авторов.

Среди моих новшеств я хотел бы обратить особое внимание на термины, связанные с теорией «трех рангов»; по моему мнению, несколько новых терминов позволят объяснить большое количество явлений значительно точнее и в то же время значительно более сжато, чем это было возможно до сих пор. Приведу один пример, который встретился мне недавно. В своем трактате Фаулер (см. Н. W. Fowler, Tract XV of the Society for Pure English) говорит о месте наречий: «The word adverb is here to be taken as including adverbial phrases (e. g. for a time) and adverbial clauses (e. g. if possible), adjectives used predicatively (e. g. alone), and adverbial conjunctions (e. g. then), as well as simple adverbs such as soon and undoubtedly». Без этих пяти строк можно было бы обойтись, если бы автор употребил мой простой термин subjunct «субъюнкт».

Душа грамматики

 

Моя задача выполнена. Значительная часть этого тома была, естественно, посвящена спорным вопросам, но я надеюсь, что моя критика окажется конструктивной, а не разрушительной. Я позволю себе добавить (для тех рецензентов, которые любят указывать, что автор не учел какую-нибудь статью в новом журнале или докторскую диссертацию), что я очень часто молчаливо критиковал точки зрения, которые представляются мне ошибочными, не ссылаясь в каждом отдельном случае на то или иное место в той или иной статье. Моя тема настолько обширна, что данная книга разбухла бы до недопустимых размеров, если бы я подробно останавливался на разнообразных точках зрения по интересующим меня вопросам. Те, для кого важна сущность больших проблем, а не грамматические подробности, может быть, найдут, что я цитировал не слишком мало, а слишком много из все увеличивающегося потока книг и статей по этим вопросам.

Моя задача состояла в том, чтобы, не упуская из виду исследований по частным вопросам известных мне языков, уделить основное внимание общим принципам, лежащим в основе грамматического строя всех языков, и, таким образом, внести свой вклад в грамматическую науку, основанную одновременно на разумной психологии, здравой логике и надежных фактах истории языков.

Психология должна помочь нам понять, что происходит в сознании говорящих, а особенно – как они отступают от ранее существовавших правил в результате борющихся тенденций, каждая из которых обусловлена известными фактами в строе данного языка.

Логика в том виде, в каком она до сих пор применялась к грамматике, была узкой, сугубо формальной логикой; обычно ее привлекали только для того, чтобы осудить те или иные процессы живой речи. Вместо этого надо развивать логику с более широким кругозором, которая признает, например, что с логической точки зрения косвенное дополнение может стать подлежащим пассивного предложения точно в такой же мере, как прямое дополнение, в связи с чем вопрос о допустимости таких предложений, как Не was offered a crown, переходит из юрисдикции логики в юрисдикцию реального употребления. Франц. Je m’en souviens было нелогичным, пока ощущалось первоначальное значение souvenir; однако в то время еще говорили Il m’en souvient, и новая конструкция – внешний признак того, что значение глагола изменилось (ср. изменение Me dreams в I dream): когда глагол souvenir вместо «приходить на память» стал означать «иметь в памяти», новая конструкция стала единственной логически возможной. Разделы, посвященные в гл. XXIV двойному отрицанию, также показывают применение ошибочных логических понятий к грамматике, но отсюда вовсе не вытекает, что логику нельзя применять к вопросам грамматики; надо только остерегаться поверхностной логики, которая сочтет неприемлемым то, что при более тщательном рассмотрении может оказаться вполне оправданным. С другой стороны, логика имеет, конечно, огромное значение для построения нашей грамматической системы и для формулировки грамматических правил или законов.

Изучение истории языков имеет для грамматиста первостепенное значение: оно расширяет его кругозор и помогает ему избавиться от типичного греха, присущего грамматисту, – склонности осуждать, подходя к явлениям без исторической перспективы: ведь история языков показывает, что в прошлом постоянно происходили изменения, и то, что в один период было грамматической ошибкой, в следующий период может стать правильным. Однако история языков до сих пор слишком много занималась поисками первоначального источника каждого явления и не уделяла внимания многим, более близким к современности фактам, которые еще ждут тщательного исследования.

Грамматические явления можно и должно рассматривать с различных (часто дополняющих друг друга) точек зрения. Возьмем согласование прилагательного с существительным (в роде, числе и падеже) и согласование глагола с подлежащим (в числе и лице). Традиционная грамматика старого типа устанавливает правила и всякие отступления от этих правил расценивает как грубые ошибки, которые, по ее мнению, она вправе клеймить как нелогичные. Лингвист-психолог устанавливает причины нарушения правил в том или ином случае: может быть, дело в том, что глагол отдален от подлежащего и поэтому не хватает умственного усилия помнить, в каком числе стояло подлежащее; или глагол стоит до подлежащего, а говорящий еще не решил, каким будет подлежащее, и т.п. Историк анализирует тексты, относящиеся к разным столетиям, и обнаруживает растущую тенденцию к утрате отчетливых форм числа и т.п. А лингвист-философ может вмешаться и сказать, что требование грамматического согласования в этих случаях является просто следствием несовершенства языка, поскольку понятия числа, рода (пола), падежа и лица относятся логически лишь к первичным словам, а не к таким вторичным, как прилагательное (адъюнкт) и глагол. Таким образом, если язык постепенно утрачивает окончания прилагательных и глаголов, которые указывали на их согласование с первичным словом, это не является для него потерей; наоборот, такую тенденцию следует считать прогрессивной, и полная стабильность возможна только в том языке, который покончил со всеми этими громоздкими пережитками далекого прошлого. (Но я не поддамся искушению сказать об этом больше, чем я уже сказал в четвертой книге «Language «!).

Меня интересовало в этой книге то, что можно назвать высшей теорией грамматики. Но ясно, что если мои взгляды будут приняты и даже если они будут приняты частично, они должны иметь практические последствия. Прежде всего они должны повлиять на те грамматики, которые будут написаны для продолжающих изучение языка (влияние этих взглядов уже сказывается во втором томе моей «Modern English Grammar», а также на книге Аугуста Вестерна, – см. August Western, Norsk Riksmaalgrammatik); через эти грамматики новые взгляды должны с течением времени проникнуть в элементарные грамматики и оказать влияние на весь процесс обучения, начиная с самой ранней стадии. Но как это должно осуществиться и сколько новых взглядов и терминов можно с успехом применять в начальной школе, – по всем этим вопросам я не буду высказывать какое-либо мнение до тех пор, пока не увижу, как моя книга будет принята учеными, для которых она предназначается. Хочу только выразить надежду, что обучение грамматике в начальной школе в будущем станет более живым, чем до сих пор: поменьше недопонятых или непонятых рецептов, поменьше «нельзя», поменьше определений и гораздо больше наблюдений над фактами живого языка. Это единственный способ превратить грамматику в полезный и интересный предмет школьного курса.

В начальной школе может преподаваться только грамматика родного языка. Но в старших классах и в университетах изучают и иностранные языки; их можно преподавать так, чтобы они взаимно освещали друг друга и родной язык. Это требует знания сравнительной грамматики, в которую входит историческая грамматика родного языка. Большое освежающее влияние сравнительной и исторической грамматики общепризнано, но я позволю себе заметить, прежде чем закончить книгу, что мой подход к фактам, изложенным в настоящей книге, намечает новый метод сравнительной грамматики или новый тип сравнительной грамматики. В наше время этот предмет преподается следующим образом: начинают со звуков и форм, сравнивая их в различных родственных языках и в различные периоды одного и того же языка, чтобы установить соответствия, известные под названием фонетических законов, и дополнить их изменениями по аналогии и т.д. В схеме, данной выше в гл. III, это означает, что начинают с А (формы), а затем переходят к В (функции) и С (понятию или внутреннему значению). Такому направлению следует даже сравнительный синтаксис, и он также скован формами, поскольку он рассматривает главным образом употребление в различных языках форм и формальных категорий, которые были установлены сравнительной морфологией. Но можно ввести новый, более плодотворный подход и прийти к новому типу сравнительного синтаксиса, если придерживаться метода настоящей книги, т.е. начинать с С (понятие и внутреннее значение), а затем устанавливать, как каждое из основных понятий, свойственных всему человечеству, выражается в различных языках, т.е. переходить через В (функцию) к А (форме). Это сопоставление не должно обязательно ограничиваться языками, принадлежащими к одной и той же семье и представляющими разные пути развития одного первоначального общего языка; оно может учитывать языки самых различных типов и самого различного происхождения. Образцы такого рассмотрения, которые я дал здесь, могут служить предварительным наброском понятийной сравнительной грамматики, которую, я надеюсь, другие исследователи, с более широким кругозором и с большим знанием языков, могут воспринять и развить далее, и таким образом помочь глубже заглянуть в сокровенную природу человеческого языка и человеческого мышления, чем это было возможно в настоящем томе.


[1] Ср. стр. 31 и сл.

[2] См. статью Г.Н. Воронцовой. Вторичная предикативность в английском языке. „Иностранные языки в школе“, 1950, №6.

[3] Среди них Бругман. См. также ниже, раздел „Род“

[4] Ср. „Language“, стр. 357 и сл. Употребление do в отрицательных пред­ложениях обусловлено аналогичным компромиссом между стремлением по­местить отрицание до глагола и специальным правилом, по которому отрицание not должно стоять после глагола: в предложении I do not say „Я не говорю“ оно стоит после глагола, выражающего время, число и лицо, но перед смысло­вым глаголом; ср. мою книгу „Negation in English and in Other Languages“ стр. 10 и сл.

[5] Другие аналогичные примеры собрал Альфонсо Смит (С. Alphonso Smith, The Short Circuit, „Studies in English Syntax“, стр. 39).

[6] Я заменил streme более уместным strove, a seeme — формой seemed, a также поставил точки после goodliest и dropt. В этих вопросах мнения всех издателей сходятся.

[7] Приводится в сокращенном виде из моей статьи в книге „A Book of Homage to Shakespeare“, 1916, стр. 481 и сл.

[8] Я не понимаю, как Шухардт может говорить следующее: „Существует лишь одна грамматика, которая называется наукой о значениях, или, вернее, наукой об обозначениях... И словарь не включает ничего, что бы не включала грамматика; словарь дает алфавитный указатель к ней“ (Hugo Schuchardt-Brevier, 127).

[9] Критику Риса (косвенную) я дал в моем обзоре книги Хольтхаузена (Holthausen, Altislдndisches Elementarbuch; см. „Nord. tidsskrift f. filologi“, tredie rњkke, IV, 171), а критику Норейна — в „Danske studier“, 1908, 208 и сл.

[10] Такое деление проводится уже в моей работе „Studier over engelske kasus“, Copenhagen, 1891, стр. 69, затем оно повторяется в книге „Progress in Language“, 1894, стр. 141 (теперь — „Chapters on English“, стр. 4), возможно, под влиянием Габеленца (v. d. Gabelentz, Chinesische Grammatik), у которого можно найти аналогичное деление. Однако в китайском языке с его полным отсутствием флексий, все до такой степени отличается от европейских языков (вся грамматика состоит из правил порядка слов и употребления „пустых“ слов), что его систему нельзя без изменений перенести на наши языки.

[11] Хотя трудно понять полезность парадигм, которые встречаются обычно в английских грамматиках для иностранцев: I got, you got, he got, we got, you got, they got — I shall get, you will get, he will get, we shall get, you will get, they will get и т. д.

[12] Конечно, в том виде, как он отражается в человеческом сознании.

[13] Эта терминология яснее терминологии Суита (Sweet, New English Grammar, Oxford, 1892, § 146). Он говорит о естественном роде, если по­следний соответствует полу, и о грамматическом роде, если он не соответствует полу; так, например, др.-англ. wifmann принадлежит к грамматическому муж­скому роду, в то время как др.-англ. mann представляет собой естественный мужской род. В моей терминологии оба слова мужского рода, но wifmann „женщина“ обозначает живое существо женского пола, а mann „человек, муж­чина“ — или живое существо мужского пола, или живое существо, безотноси­тельно к полу.

[14] Слово „перечисление“ употребляется здесь в значении, которое неизвестно словарям. Если мы поймем это слово в его обычном значении, тогда, согласно определению, coat „пальто“ и др. в предложении All his garments, coat, waistcoat, shirt and trousers were wet „Вся его одежда — пиджак, жилет, рубаш­ка и брюки — была вымочена“ будут прилагательными.

[15] Много времени спустя после того, как был написан первый вариант моей книги, я познакомился с работой Зонненшейна (Sоnnenschein, New English Grammar, Oxford, 1921; во многих отношениях прекрасная книга, хотя в некоторых случаях у меня есть возражения по ряду вопросов). В ней улучшены некоторые из определений. „Местоимение — это слово, употребля­емое вместо существительного для обозначения или перечисления лиц и пред­метов, без называния их“. „Обозначение“ значительно лучше, чем „отождеств­ление“, но трудность в отношении none и who все же остается. „Сочинитель­ный союз — это слово, употребляемое для соединения членов предложения одинакового ранга. Подчинительный союз — это слово, употребляемое для соединения придаточного-наречия или придаточного-существительного с осталь­ной частью сложноподчиненного предложения“. Сочинительный союз может употребляться также и для соединения целых предложений (Sonnenschein, § 59). Определение довольно сложное и предполагает многие другие грамматические термины; оно не дает ответа на вопрос, что такое союз, и что есть общего у этих двух разрядов.

[16] Позже мы специально остановимся на вопросе о том, действительно ли это различные части речи.

[17] См. „Modern English Grammar“, II, гл. VIII и IX, где дан обстоятельный анализ вопроса о том, с настоящими ли существительными мы имеем дело в соче­таниях типа: Motion requires a here and a there „Движение предполагает понятия здесь и там, a he „он“, „мужчина“, a pick-pocket „карманный вор“, my Spanish is not very good „мои знания испанского языка не очень хороши“ и т. д. Особо интересный случай, где могут быть сомнения относительно опре­деления разряда слов, рассматривается в „Modern English Grammar“, II, гл. XII: „Стали ли первые слова в английских сложных словах прилагательными?“ (Ср. следующие примеры: intimate and bosom friends „близкие и закадычные друзья“, the London and American publishers „лондонские и американские изда­тели“, а Boston young lady „бостонская барышня“, his — own umbrella — the cotton one „его собственный зонтик — хлопчатобумажный“ и др.)

[18] Слово „абстрактный“ употребляется здесь в обычном смысле, а не в том, в каком им пользуются в логико-грамматической терминологии, которая будет рассмотрена ниже, в гл. X.

[19] Литовское слово, означающее „король“ — karalius, образовано от лат. Carolus (Карл Великий); также русск. король, польск. krуl, венг. kirбly.

[20] Другой пример перехода фамилии одного лица на другое — это случай за­мужества: Мери Браун в результате брака с Генри Тэйлором становится миссис Тэйлор, миссис Мери Тэйлор или даже миссис Генри Тэйлор.

[21] Ср. там же, стр. 24: „Мы включаем в коннотацию названий классов только те признаки, на которых основана классификация“.

[22] Самым лучшим, пожалуй, будет шутливое определение собаки: собака — это такое животное, которого инстинктивно признает за собаку другая собака.

[23] Можно привести еще один пример текучести границ между именами на­рицательными и именами собственными. Когда музыканты говорят о Девятой симфонии, они всегда имеют в виду замечательное произведение Бетховена. Таким образом, девятая симфония становится именем собственным; однако Ромен Роллан снова превращает ее в имя нарицательное, употребляя ее во множественном числе (что проявляется в форме артикля; в то же время един­ственное число и заглавные буквы показывают, что она понимается как имя собственное), когда он говорит о французских композиторах: Ils faisaient des Neuviиme Symphonie et des Quatuor de Franck, mais beaucoup plus difficiles „0ни сочиняли Девятые симфонии и Квартеты Франка, но гораздо более труд­ные“ („Жан Кристоф“, 5, 83).

[24] Три слова substance (и substantive), substratum и subject представляют собой дифференциацию аристотелевского to hupokeimenon „подлежащее“.

[25] Мое определение сходно с определением Пауля (Paul, Prinzipien der Sprachgeschichte, изд. 7, Halle, 1909, § 251): „Прилагательное обозначает про­стое свойство или свойство, трактуемое как простое; существительное же за­ключает в себе целый ряд свойств“. Однако в следующих строках Пауль, по-видимому, отходит от своего собственного определения. Не лишним будет под­черкнуть, что, как мы увидим в последующих теоретических рассуждениях и примерах, я вовсе не хочу сказать, что „объем“ любого существительного всегда и при всех условиях меньше, чем сфера употребления любого прила­гательного: очень часто численное сравнение случаев, в которых можно упот­ребить оба слова, исключается самим характером случая.

[26] Elle avait un visage plus rose que les roses „Лицо у нее было розовее, чем розы“ (Andoux, Marie Claire, 234). Различение на письме между des doigts roses „розовые пальцы“ и des gants paille „перчатки цвета соломы“ является искусственным. Обратите внимание на недавно возникшее прилагательное peupie, например Ses maniйres affables... un peu trop expansives, un pen penple (P. Роллан, Жан Кристоф, 6. 7) и Christophe, beaucoup plus peuple que lui (там же, 9, 48).

[27] Правила употребления прописных букв в словах, образованных от имен собственных, меняются от языка к языку: ср. англ. French „французский“ во всех случаях, Frenchify „офранцуживать“; франц. franзais „французский“ как при­лагательное и название языка и Franзais „француз“, franciser „офранцузить“.

[28] Другие примеры (например, у Честертона: Most official Liberals wish to become liberal officials „Большинство официальных либералов хотят стать ли­беральными чиновниками“), см. в „Modern English Grammar“, II, 8.14.

[29] Милль пишет („Logic“, 15), что «не существует никакого различия между значением round „круглый“ и a round object „круглый предмет“». Это до не­которой степени справедливо для тех случаев, когда round является предикативом (The ball is round „Шар круглый“ = is a round object „является круглим предметом“), но к другим случаям определение не подходит: так, в применении к круглому шару оно было бы бессодержательной тавтологией. Только тогда, когда происходит полная субстантивация прилагательного, можно сказать, что прилагательное подразумевает понятие „предмета“.

[30] Эта глава несколько видоизменена по сравнению с „Sprogets logik“, Copenhagen, 1913. Не внося существенных изменений в свою точку зрения, я стремился учесть здесь критические замечания Эрлиха (S. Еhrlich, Sprеk och stil, 1914), Бертельсена (H. Bertelsen, Nordisk tidskrift, 1914), Шухардта (H. Schuchardt, Anthropos, 1914), Бекмана (N. Beckman, Arkiv fцr psykologi och pedagogik, 1922); ср. также Vendryes, Le langage, Paris, 1921, 153 и сл.

[31] Следует также отметить, что звонкий звук [р], обозначаемый на письме через th, встречается в начале слова только у местоимений thou, the, that и др., включая сюда и такие местоименные наречия, как then, there, thus.

[32] Различие в функции („ранге“) аналогично различию между словом poor „бедный“ в предложении The poor people loved her „Бедные люди любили ее“ и тем же словом в предложении The poor loved her „Бедные любили ее“ и между словом two „два“ в предложении There were only two men „Было только два человека“ и в предложении There were only two „Было только двое“. Зонненшейн (§ 118) говорит, что both в сочетании both boys „оба мальчика“ является прилагательным, а в сочетании both the boys местоимением-приложением. Это, бесспорно, весьма неестественное различение.

[33] В другом значении little — обычное прилагательное, например my little girl „моя маленькая девочка“.

[34] Ср. также the house opposite ours „дом напротив нашего“ и the house opposite „дом напротив“.

[35] As и than при сравнении являются сочинительными: I like you nearly as well as (better than) her (т. e. as или than I do her); I like you nearly as well as (better than) she (т. e. as или than she does). Но из-за таких случаев, как I never saw anybody stronger than he (т. e. is) и than him чувство правильного употребления падежей легко притупляется, и he употребляется вместо him и наоборот. Примеры см. также в „Chapters on English“, London, 1918, стр. 60 и сл. Употребление именительного падежа после as заставляет даже некоторых говорить like I вместо like me (там же, стр. 62).

[36] Вопрос об определении слова обсуждался во многих лингвистических работах. Упомяну лишь некоторые: Noreen, Vеrt Sprеk, Lund, 1903, 7. 13 и сл; H. Pedersen, Gцtt. gel. Anz., 1907, 898; Wechssler, Giebt es Lautgesetze?, 19; Boas, Handbook of Amer. Indian Languages, I, 28; Sapir, Language, 34; Vendryes, Le langage, 85. 103; A. Gardiner, British Journal of Psychology, April, 1922.

[37] Можно, пожалуй, сказать, что лат. forsitan „может быть“ более сплочено в тех случаях, когда после него стоит изъявительное наклонение, чем в тех случаях, когда, в соответствии с его происхождением (fors sit an) следует со­слагательное. Франц. peut-кtre „может быть“ является сейчас одним словом. Это подтверждается следующим выражением: il est paut-кtre riche.

[38] Ср. случаи переразложения (a naddre > an adder „гадюка“ и т. п.), «Language», 173, 132; франц. вопросительное ti из est-il, fait-il; там же, 358.

[39]  У современных грамматистов можно иногда найти курьезные преуве­личения и неправильные концепции относительно рассматриваемой проблемы; так, например, один из них замечает, что множественное число во француз­ском языке образуется препозицией z: (le)z-arbres „деревья“ и т. п.; но как тогда быть с beaucoup d’arbres „много деревьев“ и les pommes „яблоки“? Другие утверждают, что существительные во французском языке в настоя­щее время склоняются с помощью артикля (Вrunot, La pensйe et la langue, Paris, 1922, 162): le cheval, du cheval, au cheval; но как быть с Pierre, de Pierre, а Pierre, которые не имеют артикля? (Кроме того, это нельзя назы­вать склонением в собственном смысле слова.) Наконец, один немецкий автор говорит, что нем. der Mann, dem Mann и т. п. образуют одно слово, так что в данном случае „мы имеем флексию в начале, точнее — в середине слова вме­сто прежней флексии на конце слова“.

[40] У Есперсена phrase употребляется в значении „фраза, выражение, обо­рот“; по-русски удачнее было бы употребить „фраза“, если бы этот термин не использовался довольно широко в совершенно ином значении. — Прим. перев.

[41] Заметьте, однако, что любое слово или группа слов, или часть слова могут быть превращены в существительное, когда их употребление имеет характер цитирования („Modern English Grammar“, II, 8. 2), например: Your late was mis­heard as light „Ваше late было услышано ошибочно как light“, His speech abounded in I think so’s „Его речь изобиловала словами ‘Я так думаю’“, There should be two l’s in his name „В его фамилии следует писать два л“.

[42] Теперь я предпочитаю термин „первичное слово“ (primary) термину „основ­ное слово“ (principal), которое я употреблял в „Modern English Grammar“, т. II. Для первичного слова в юнкции можно было бы ввести термин „суперъюнкт“, а для первичного слова в нексусе — термин „супернекс“ и „субнекс“ — для третичного слова в нексусе, но эти громоздкие термины излишни.

[43] У Есперсена — coordinate „сочинительные“; однако нам представляется более удачным утвердившийся в русистике термин „однородные (члены)“, ко­торый, думается, в точности передает содержание, вкладываемое здесь Еспер­сеном в слово coordinate. — Прим. перев.

[44] Встречаются и сочетания местоименных и числительных наречий с адъюн­ктами, которые не так легко поддаются анализу: this once, we should have gone to Venice, or somewhere not half so nice (Masefield); Are we going any­where particular? Психологически их можно объяснить исходя из того, что once = „в определенное время“, somewhere и anуwhere = „(в)oпpeдeлeннoe, любoe место“; таким образом, адъюнкт относится к подразумеваемому существительному.

[45] Один друг рассказал мне однажды следующий случай, происшедший с семилетним мальчиком. Мальчик спросил отца, могут ли дети говорить, когда они рождаются. „Нет!“ — сказал отец. „Тогда — заметил мальчик, — очень странно, почему в рассказе об Иове в библии говорится, что „Job cursed the day that he was born“. Ребенок принял здесь группу („[проклял] день, когда он родился“) первичную за группу („[ругался] в день, когда он родился“) тре­тичную.

 

[46] Суит („New English Grammar“, §§ 112 и 120) замечает, что в предложе­нии What you say is true „To, что вы говорите, справедливо“ происходит сгу­щение, причем слово what выполняет одновременно функции двух слов: оно является дополнением к say в подчиненном предложении и вместе с тем под­лежащим к глаголу is в главном предложении; в предложении What I say I mean „To, что я говорю, я и имею в виду“ what является дополнением как в главном, так и в подчиненном предложении, а в предложении What is done cannot be undone „Что сделано, того нельзя исправить“ what — подлежащее и в главном и в подчиненном предложении. Далее он говорит, что подчинен­ное предложение, вводимое таким сгущенным (condensed) относительным сло­вом, стоит обычно перед главным, а не после него и что если изменить по­рядок следования предложений, то отсутствующее соотносительное слово будет восстанавливаться: It is quite true what you say; If I say a thing, I mean it. Однако последнее предложение не является грамматическим эквивалентом предложения What I say I mean; в нем нет ни антецедента, ни относитель­ного слова; в предложении же It is quite true what you say слово it нельзя назвать антецедентом what, поскольку невозможно сказать it what you say; о том, что оно представляет собой в действительности, см. выше, стр. 25. What не может иметь антецедента. Положение до или после главного предложения поэтому не имеет ни малейшего значения для „сгущенных“ местоимений: в некоторых из предложений Суита налицо обычный порядок с подлежащим на первом месте, а в предложении What I say I mean — эмфатическая поста­новка дополнения на первом месте; это видно из совершенно естественного пред­ложения I mean what I say, в котором what является относительным место­имением, хотя Суит не признает его „сгущенным“ местоимением. (В последу­ющих разделах он создает излишние трудности, не видя различия между от­носительным и зависимым вопросительным предложением.)

Главное возражение против точки зрения Суита заключается, однако, в другом: неестественно утверждать, что what выполняет функцию двух слов одновременно. What само по себе не является подлежащим к is true: если за­дать вопрос What is true? „Что справедливо?“, ответ никак не будет только what „что“, a what you say „что вы говорите“; подобным же образом будет обстоять дело и в других предложениях. What — дополнение к say и ничего больше, совершенно так же, как which в предложении The words which you say are true „Слова, которые вы говорите, справедливы“; но и в последнем предложении, по моему мнению, подлежащим к are является the words which you say, а не просто the words. Только таким образом грам­матический анализ можно привести в соответствие со здравым смыслом. Онионс (Onions, An Advanced English Syntax, London, 1904, § 64) говорит об опу­щении антецедента в предложении Попа: То help who want, to forward who excel „Помочь тем, кто нуждается, продвигать тех, кто выде­ляется“ (имеется в виду those who); но он не видит, что это не может по­мочь ему в предложении I heard what you said „Я слышал, что вы сказали“, поскольку перед what вставить ничего нельзя. Онионс не рассматривает what как относительное слово; такое what трудно было бы втиснуть в созданную им систему. Ни он, ни Суит в этой связи не упоминают „неопределенные от­носительные слова“ whoever „кто бы ни“, whatever „что бы ни“ хотя они отличаются от „сгущенных относительных слов“ только добавлением ever. Предложения типа Whoever steals my purse steals trash „Кто бы ни украл мой кошелек, украдет хлам“ или Whatever you say is true „Что бы вы ни сказали, справедливо“ следует анализировать во всех отношениях, подобно соответствующим предложениям с who или what. Когда Диккенс пишет: Peggotty always volunteered this information to whomsoever would receive it „Пегготти всегда охотно давала эту информацию всякому, кто хотел ее полу­чить“, он употребляет whom неправильно, поскольку подлежащим к would receive является whosoever, хотя все подчиненное предложение служит до­полнением к to; но whomsoever было бы употреблено правильно, если бы предложение имело следующий вид: (to) whomsoever it concerned. Ср. также Не was angry with whoever crossed his path и у Кингсли: Be good, sweet maid, and let who can be clever. Раскин (Ruskin) пишет: I had been writing of what I knew nothing about: здесь what управляется предлогом about, в то время как of управляет всем подчиненным предложением, состоящим из слов what I knew nothing about.

[47] Здесь не место для подробного изложения часто причудливых случаев употребления определенного артикля, которое бывает различным в различных языках и даже в одном и том же языке в различные столетия. Иногда упот­ребление артикля обусловливается чистой случайностью; например, англ. at bottom „на дне“ представляет собой более раннее at the (atte) bottom — здесь артикль исчез в результате общеизвестного фонетического процесса. Любопытные, хоть и не вполне убедительные, теории по поводу возникновения и распространения артикля во многих языках находим у Шютте (G. Schьttе, Jysk og шstdansk artikelbrug, Videnskabernes selskab, Copenhagen, 1922). Было бы интересно исследовать, какими способами выражают определенность языки, не имеющие определенного артикля. В финском языке, например, различие между имени­тельным и партитивным падежами часто соответствует различию между опре­деленным артиклем и неопределенным (или отсутствием артикля): Linnut (им. п.) ovat (мн. ч.) puusa „Птицы (находятся) на дереве“; Lintuja (партитивный) on (ед. ч.; так бывает всегда, когда подлежащее стоит в партитиве) puusa „На дереве есть птицы“ Ammuin linnut „Я застрелил птиц“, Ammuin lintuja „Я застрелил некоторых птиц“ (Eliot, A Finnish Grammar, Oxford, 1890, стр. 131. 126). Партитивный падеж, однако, больше соответствует французскому „партитивному артиклю“, чем финский именительный падеж — английскому определенному артиклю.

[48] Ср., однако, партитивный артикль в предложении J’ai eu de ses nouvelles.

[49] Это единственное объяснение, признаваемое Зонненшейном (§ 184); он пишет: „В предложениях типа Не is a friend of John’s „Он друг Джона“ под­разумевается существительное: of John’s означает of John’s friends, так что данное предложение оказывается эквивалентом предложения Не is one of John’s friends „Он один из друзей Джона“. Здесь of означает „из числа“. Но разве a friend of John’s friends = one of John’s friends?

[50] Подобным же образом сочетание вторичного слова с третичным иногда обозначает то, что можно передать одним вторичным словом: очень малень­кий = крошечный, чрезвычайно большой = огромный, плохо пахнем = воняет.

[51] Для форм 2-го лица единственного числа и для множественного числа пор­тугальский язык выработал другой способ обозначения смыслового подлежа­щего инфинитива, а именно — „флективный инфинитив“: ter-es (=англ. for thee to have), мн. ч. ter-mos, ter-des, ter-em (Diez, Gramm., 2.187, 3. 220; некоторые считают, что эти формы с исторической точки зрения следует объ­яснять не как результат того, что инфинитив по аналогии приобрел личные окончания, а непосредственно из личных форм; однако такое объяснение не меняет существа данных форм с точки зрения их современного употребления).

[52] Зонненшейн (§ 301) говорит, что в предложении Не is believed by me to be guilty инфинитив to be является „сохраненным дополнением“, как вини­тельный падеж в предложении Не was awarded the prize (пассивная форма от They awarded him the prize). Но это сопоставление совсем не убедительно.

[53] Трудно сказать, применил ли бы Зонненшейн (указ. соч.) термин „сохранен­ное дополнение“ к инфинитиву в предложении Не seems to be guilty.

[54] Следует ли поместить сюда Witness the way in which he behaved, если считать wilness существительным? Witness, пожалуй, можно принять и за гла­гол в сослагательном наклонении.

[55] Hail в этой конструкции первоначально было прилагательным, но позже оно было понято как существительное, откуда и добавление to: Hail to thee, thane of Cawdor!

[56] Этот случай едва ли можно отграничить от случаев, когда глагол соче­тается с предикативом, например She seems happy „Она кажется счастливой“.

[57] Бругман совершенно прав, когда высказывается против такого объясне­ния; происхождение этой конструкции — единственный вопрос, который инте­ресует его и его школу. Но историческое (динамическое) рассмотрение лингвистических явлений — не единственный способ; важно установить не только из чего возникло данное явление, но и во что оно превратилось. Точно так же и этимология слова — только часть, и не всегда главная часть того, что мы ищем в словаре. Интересующая нас конструкция означает то же самое, что и при­даточное предложение, и это оправдывает рассмотрение ее в данной главе.

[58] В латинском нексусе-субъюнкте подлежащим (первичным компонентом) может быть конструкция винительного с инфинитивом или предложение; в этом случае отложительный падеж невозможен: ср. следующие примеры, кото­рые я заимствую у Мадвига (первичный компонент выделяется курсивом): Ale­xander, audito Dareum movisse ab Ecbatanis, fugientem insequi pergit; Consul... edicio ut quicunque ad vallum tenderet pro hoste haberetur, fugientibus obstitit; Additur dolus, missis qui magnam vim lignorum ardentem in flumen conjicerent. Как и во всех упомянутых выше случаях, я не могу согласиться с анализом, согласно которому подлежащим к missis в последнем предложении является некое местоимение в отложительном падеже, „подразумеваемое“ перед qui. В первом предложении подлежащим нексуса-субъюнкта является в свою очередь нексус, в котором функцию подлежащего выполняет Dareum. В этом и во втором пред­ложении Мадвиг без надобности рассматривает причастие как „безличное вы­ражение“, принимающее дополнение.

[59] В пословице Morte la bкte, mort le venin мы видим сначала нексус-субъюнкт, а затем независимый нексус того типа, который был описан на стр. 138.

[60] В эти сочетания можно было бы добавить предлог with; таким образом, становится очевидным сходство между этими конструкциями и теми, которые списаны выше, на стр. 141.

[61] В сочетании the Doctor’s cleverness первый компонент называют притя­жательным родительным, поскольку можно сказать, что доктор обладает изве­стным качеством — умом; но это не более, как риторическая фигура.

[62] Другие примеры см. в моей книге „Negation in English and in other Languages“, стр. 23 и сл.

[63] В английском языке есть родственная конструкция, которую вводит обычно аnd. В ней связь между двумя понятиями отрицается не так эмфатично, а вы­ражается удивление: What? A beggar! a slave! and he to deprave and abuse the virtue of tobacco! (Бен Джонсон). Одна из дам выразила свое удивление сле­дующим образом: A philosopher, and give a picnic! (Спенсер). Ср. „Chapters on English“, London, 1918, стр. 70 и сл.

[64] Словесное предложение (verbal proposition) определяется на стр. 49 как такое, „которое дает сведения лишь о значении или применении термина, со­ставляющего его подлежащее“.

[65] Финк (Finck, „Kuhn’s Zeitschrift fьr vergleichende Sprachforschung“, 41. 265) пишет, что мы все еще [!] говорим о смерти, войне, времени, ночи и т. п., как если бы это были предметы вроде камней и деревьев.

[66] То, что Суит говорит об абстрактных существительных в более поздней работе („A New English Grammar“, 61), не разъясняет вопроса; к абстрактным существительным он относит не только такие слова, как redness „краснота“, reading „чтение“, но и такие, как lightning „молния“, shadow „тень“, day „день“, и многие другие; north „север“ и south „юг“ абстрактны с одной точки зрения я конкретны с другой.

[67] Большинство из них образовано от прилагательных (доброта от добрый и т. п.) или входит с ними в одно словообразовательное гнездо (красота и красивый, ease „лёгкость“ и easy „легкий“); и это вполне естественно, если учесть, как часто прилагательные употребляются в качестве предикативов; однако другие слова данного разряда образованы от существительных (scholarship, professorship, professorate, chaplaincy). — Иногда в качестве основного граммати­ческого признака „абстрактных существительных“ указывается невозможность образования множественного числа, но это не совсем так; см. главу, посвящен­ную категории числа.

[68] Близостью между этими разрядами можно объяснить то обстоятельство, что датский язык, в котором нет отглагольного существительного, соответ­ствующего глаголу elske „любить“, употребляет вместо него kжrlighed от при­лагательного kжrlig „любящий“, „ласковый“.

[69] Другие термины: „внутреннее дополнение“ (inner object), „дополнение содержания“ (object of content), „фактитивное дополнение“ (factitive object); более старое название — ligura etymologica. Большое количество примеров из более ранних стадий развития индоевропейских языков см. у Delbrьck, Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen, StraЯburg, 1893, I. 366 и сл.; Brugmann, GrundriЯ der vergleichenden Grammalik, StraЯburg, 1897, II. 2. 621 и сл.; Wilmanns, Deutsche Grammatk, StraЯburg, 1897, 3. 485; ср. так­же Paul, Deutsche Grammatik, Halle, 1916, 3. 226; Curme, A Grammar of the German Language, New York, 1922, 491; Falk&Torp, Dansk-norskens syn­tax, Kristiania, 1900, 26; M. Cahen, Йtude sur le vocabulaire religieux, 97. 236, где указаны другие работы. Многие из этих грамматистов, однако, смешивают данный вид дополнения с другими видами дополнения, с которыми, как мне кажется, у него нет ничего общего. Рассматриваемое явление встречается и вне нашей семьи языков; см., например, Setдlд, Finska sprеkets satslдra, § 30.

[70] За пределами их собственной сферы эти слова в результате обычного семантического сдвига употребляются для обозначения („конкретного обозначе­ния“) обладателя такого-то качества: a beauty „прелесть“ = a thing of beauty „то, что обладает красотой“ (часто употребляется для обозначения красивой женщины); realities = real things, a truth = a true saying и т. п. Сопоставьте следующие два предложения: I do not believe in the personality of God и The Premier is a strong personality. Переход здесь аналогичен тому, который про­исходит с отглагольным существительным: building, construction „строительство“, „строение“. Иногда конкретное значение становится настолько обычным, что образуется новое „абстрактное существительное“: relationship „родство“, acquaintanceship „знакомство“. — Заметьте также довольно распространенную фигуру речи, например: Не was all kindness and attention on our journey home.

[71] Сочетания с to (to do „делать“ и т. п.) первоначально представляли собой обычную предложную группу (др.-англ. to dōnne, второе слово в дательном падеже), которая употреблялась с обычным значением to (например, в предло­жениях, соответствующих современным английским предложениям I went to see the Duke „Я пошел навестить герцога“, He was forced to go „Его заста­вили уйти“; здесь to go и to see были субъюнктами). Но постепенно употреб­ление этих конструкций расширилось и их грамматическое значение во многих случаях изменилось: в предложении I wish to see the Duke „Я желаю видеть, герцога“ to see является первичным компонентом — дополнением к wish; в предложении То see is to believe „Увидеть значит поверить“ обе группы яв­ляются первичными и т. п.

[72] Имена действующих лиц (например, believer) и причастия (a believing Chris­tian; believed) предполагают нексус, но не обозначают нексус сами по себе, как имена действий (belief) или инфинитивы (to believe).

[73] Вундт называет Welch eine Wendung durch Gottes Fьgung! атрибутивным предложением, в котором welch eine Wendung является подлежащим, a durch Gottes Fьgung атрибутом (соответствующим моему адъюнкту). Однако это очень натянуто: все в целом представляет собой предикатив (аднекс) нексуса; невыра­женный первичный компонент появится в нем, если добавить dies ist.

[74] Заметьте различие между терминами „сказуемое“ и „предикатив“ (у Ес­персена — predicate и predicative, т. е. предикат и предикатив. — Прим. перев.): в предложении The man paints flowers „Этот человек рисует цветы“ paints „рисует“ (или, по мнению других, вернее, paints flowers „рисует цветы“) явля­ется сказуемым; в The man is a painter „Этот человек — художник“ сказуемым является is a painter, которое в данном случае состоит из глагола is „есть“ и предикатива a painter „художник“. Относительно предикативов при других глаголах см. стр. 149—150.

[75] Здесь, очевидно, who служит подлежащим. Но Суит („New English Gram­mar“, § 215), как ни странно, заявляет, что „вопросительное местоимение всегда является сказуемым предложения, которое оно вводит“. Это правильно для предло­жения, приведенного Суитом в качестве примера — Who is he? „Кто он?“, — по той причине, что he более определенно, чем who, но в предложениях Who is ill? „Кто болен?“. Who said it? „Кто это сказал?“ who является подлежа­щим; обратите внимание также на порядок слов в косвенном вопросе: I asked who he was „Я спросил, кто он такой“; I asked who was ill „Я спросил, кто болен“; в датском языке с der после подлежащего: Jeg spurgte hvern han var; Jeg spurgte hvem der var syg.

[76] Если мы применим критерий датского языка, исходя из местоположения ikke, мы увидим, что в предложении Frk. С. var den smukkeste pige pе ballet невозможно ikke поставить на последнее место, оно должно следовать за var, хотя в предложении Den smukkeste pige pе ballet var frk. С. допустимы оба положения.

[77] Дети есть дети означает „(Все) дети принадлежат к числу существ, которые характеризуются как дети“ Относительно it is I (me) и эквивалентов этой конструкции в других языках см. „Sprogets Logik“, Kшbenhavn, 1913, стр. 59.

[78] В 1918 г. Дейчбейн (Dеutschbein, Sprachpsychologische Studien, 37) вновь обнаружил трудность, которая касается глаголов восприятия: „В случаях типа Я вижу дерево или Я слышу крик чаек едва ли можно, исходя из обычного понимания, говорить о воздействии на объект“. Сам он определил винительный падеж как причинный (каузатив). Кстати сказать, этот термин был бы более приложим к именительному падежу, что согласуется и с его собственными словами: „В винительном падеже стоит то понятие, которое выражает действие какой-либо причины (= именительному падежу). Теперь он считает, что термины причина“ и „результат“ нельзя применять к таким глаголам. От этой трудно­сти он избавляется таким образом: по его мнению, предложения типа Я вижу корабль означали первоначально „Я въемлю в себя корабль как образ“; впо­следствии это было перенесено и на другие случаи ненамеренного восприятия. Дейчбейн не предложил бы такую теорию, если бы не узость обычного определения „дополнения“.

[79] Любопытно отметить, что в сомерсетском диалекте (см. Elworthv, Grammar, 191) в зависимости от употребления наблюдаются различия в форме глагола; когда дополнения нет, глагол оканчивается на краткое [i] : [digi], но [dig рq graun]; [ziNi] like a man, но [ziN] the song. Это различие до некоторой сте­пени аналогично различию, существующему в венгерском языке между „субъект­ным“ спряжением, например irok „пишу“, и „объектным“ спряжением, напри­мер irom „пишу“ (с определенным дополнением „это“ и т. п.). Ср. также в креольском языке на острове Маврикии: То manzй „Ты ешь“, То manze pфsson „Ты ешь рыбу“ (Baissac, Йtude sur le patois crйole Mauricien, 42); нечто подобное встречается в баскском языке (см. Uhlenbeck, Karakteristiek, 32).

[80] В соответствии с одной теорией, которая, однако, оспаривалась, противо­положный сдвиг произошел в лат. пассиве: первоначально активное *amatur amicos дало впоследствии amantur amici; см. многочисленные статьи, цитируе­мые Бругманом (Brugmann, Ursprung das Scheinsubjekts «es», Leipzig, 1914, стр. 27, прим.).

[81] В тагальском языке (Филиппинские острова) существует три страдатель­ных залога; предложению „искать книгу со свечой в комнате“ могут соот­ветствовать три различных образования в зависимости от того, что рассматри­вается как самое важное — книга, свеча или комната; самое важное ставится в именительном падеже (H. C. v. d. Gabelentz, Ьber das Passivum, 484).

[82] Ср. А продает это Б = Б покупает это у А; таким же образом — давать и получать; А имеет это = Это принадлежат А.

[83] Uhlenbeck, „Indogermanische Forschungen“, 12.170; Kьhn’s „Zeitschrift fьr vergleichende Sprachforschung“, 39. 600, 41. 400, Karakt.k.bask. gramm., 28, Amsterdam, Acad. Verslagen, изд. 5-е, ч. 2, 1916; Holger Pedersen, Kьhn’s „Zeifschrift fьr vergleichende Sprachforschung“, 40. 151 и сл.; Schuchardt, „Indogermanische Forschungen“, 18. 528, Berlin, Acad.,1921, 651. Другие взгляды высказывали Finck, Berlin Acad., 1905, Kuhn’s „Zeitschrift fьr verglei­chende Sprachforschung“, 41. 209 и сл. и Sapir, „International Journal of Ame­rican Linguistics“, т. I, 85.

[84] В финском языке родительный падеж имеет оба значения: isдnmaan rakkaus „любовь родины“ и „любовь к родине“, jumalan pelko „страх бога“ и „страх перед богом“. Когда сочетаются оба значения, Пп + существительное трактуется как сложное существительное: kansalaisen isдnmaan-rakkaus „лю­бовь граждан к родине“ (Setдlд, Satslдra, 31).

[85] Ср. франц. Се vin est bon а boire.

[86] Что сказали бы английские школьники, если бы их начали учить примерно такому правилу: him в предложении I saw him „Я видел его“ и в сочетании for him „для него“ — дательный падеж, kings в предложении I saw the kings „Я видел королей“ и в сочетании for the kings „для королей“ — винитель­ный, но king в предложении I saw the king „Я видел короля“ стоит в вини­тельном падеже и в сочетании for the king „для короля“ — в дательном? И все же с исторической точки зрения это гораздо больше соответствует действитель­ности, чем псевдоисторическое изложение Зонненшейна.

[87] При нем. lehren дательный падеж от существительного, обозначающего лицо, встречается нередко, а в пассивной конструкции как в Ich wurde das gelehrt, так и в Das wurde mich gelehrt, производит неуклюжее впечатление и заменяется поэтому оборотом Das wurde mir gelehrt.

[88] [Линдли Муррей] „утверждает, что в английском языке существует шесть падежей существительных — шесть различных окончаний без какого-либо изме­нения окончаний — и что английский глагол имеет все наклонения, времена и лица, свойственные латинскому глаголу. Это пример поразительной слепоты и упорства. Он очень педантично переводит латинскую грамматику на английский язык (как и многие его предшественники), воображая, что пишет английскую грамматику; священники приветствуют его, учителя вводят в высшее общество, а английские ученые поддерживают эту потеху“ (Hazlitt, The Spirit of the Age, 1825, стр. 119).

[89] Нельзя сказать, что значение косвенного дополнения в немецком языке является главным значением дательного падежа. Я подсчитал все случаи употребления дательного падежа на нескольких страницах книги современного немецкого автора и обнаружил, что из 157 случаев только 3 представляли со­бой косвенные дополнения в предложениях, содержащих другое дополнение, а 18 — дополнение к глаголу в предложениях, не имеющих дополнения в винительном падеже.

[90] Нем. Zugehцrigkeit, Zusamnnengehцrigkeit.

[91] В финском языке нет дательного падежа в собственном смысле этого слова, но „аллатив“, который обозначает движение на что-либо или по направ­лению к чему-либо, часто соответствует индоевропейскому дательному падежу.

[92] Эссив употребляется также в функции приложения, например: lapsena „будучи ребенком“.

[93] Ср. нем. zu etwas werden, дат. blive til noget.

[94] Вместо термина „предикатив“ в некоторых грамматиках употребляется термин „предикативный именительный“. Я не мог удержаться от улыбки, когда, просматривая статью, излагающую ошибки, которые делают школьники в Канзасе, прочел в ней следующее: „Предикативный именительный не в име­нительном; пример: They were John and him. It is me“.

[95] Ср. также „Io non sono fatta come te“ (Rovetta).

[96] Мой основной вывод совпадает с выводом Пауля: „Падежи — это лишь средства выражения, не обязательно являющиеся составной частью каждого языка; падежи, где они имеются, различаются по разным языкам и по разным ступеням развития, и при этом никогда нельзя ожидать, что их функции будут соответствовать постоянным логическими психологическим отношениям“. („Zeitschrift fьr Psychologie“, 1910, 114).

[97] Слово and может употребляться как для соединения двух предметов, так и для соединения двух качеств одного и того же предмета или лица, на­пример: my friend and protector, Dr. Jones „Мой друг и покровитель, доктор Джонс“. Это может повести к двусмысленности. Например, существует неко­торое сомнение относительно значения следующего отрывка из Шелли (Epipsychidion, 492): Some wise and tender Ocean-King... Reared it... a pleasure house Made sacred to his sister and his spouse (одно лицо или два лица?). Ср. также объявление: „Wanted a clerk and copyist“ (одно лицо), „a clerk and а copyist“ (два лица). „A secret which she, and she alone, could know“. В немецком языке часто употребляется сочетание und zwar для того, чтобы показать, что und не выражает соединение в обычном смысле: Sie hat nur ein Kind, und zwar einen Sohn.

[98] См., кроме обычных грамматик: Grimm, Personenwechsel,19; Tobler, Vermischte Beitrдge zur franzцsischen Grammatik, изд. 3-е, Leipzig, 1921, 3,14; Еbeling, „Archiv fьr die neueren Sprachen“, 104. 129; „Dania“, 10.47; H. Mцller, „Zeitschrift fьr deutsche Wortforsch.“, 4. 103; Nyrop, Йtudes de gramm. franзaise, 1920, стр. 13.

[99] Относительно нем. Rosners в значении „семья Рознеров“ (первоначально это была форма родительного падежа, но часто она понимается как форма множественного числа) и дат. de gamle Suhrs см. „Modern English Grammar“, II, 4. 42; ср. Tiselius, Sprеk och stil, 7. 126 и сл.

[100] Относительно греческого „мы“ вместо „я“ см. Wackernagel, Vorlesungen ьber Syntax, Basel, 1920, 98 и сл.

[101] Не помню, где я встретил упоминание о том, что на мунда-кохском языке считается неприличным обращаться к замужней женщине иначе, как в двойственном числе: она как бы не мыслится существующей без своего мужа.

[102] Обратите внимание также на нем. ein paar „пара“, которое в значении „несколько“ превратилось в неизменяемый адъюнкт (mit ein paar Freunden, не einem paar) и может даже сочетаться с артиклем в форме множествен­ного числа: die paar Freunde. В датском языке также et par venner, de par venner.

[103] В французском языке большинство существительных, так как дело касается звучания, по существу стоят в форме „общего числа“, но адъюнкты часто различают единственное и множественное число; отсюда конструкции вроде следующих: Il prendra son ou ses personnages а une certaine pйriode de leur existence (Мопассан); Le ou les caractйres fondamentaux (Балли); ie contraire du ou des mots choisis comme synonymes (там же). Ср. в немецком языке: Erst gegen Ende des ganzen Satzes kommen der oder die Tonsprьnge, die dem Satze seinen Ausdruck geben (O. Jespersen, Lehrbuch der Phonetik, изд. 3, Leipzig, 1920, 241).

[104] Аll cats have four feet „У всех кошек четыре ноги“ = Any cat has four feet „У любой кошки четыре ноги“; однако это „обобщенное“ употребление all следует отграничивать от „дистрибутивного“ all: так, Аll his brothers are millionaires „Все его братья миллионеры“ отличается от Аll his brothers toge­ther possess a million „Все его братья вместе обладают миллионом“. В дистри­бутивном смысле „все кошки“ (вместе) обладают огромным количеством ног. Логики в качестве примера этого различия приводят следующие предложения: Аll the angles of a triangle are less than two right angles „Все углы треуголь­ника (= любой угол) меньше двух прямых углов“ и Аll the angles of a triangle are equal to two right angles „Все углы треугольника (= взятые вместе) равны двум прямым углам“; см. также „Modern English Grammar“, II, 5. 4.

[105] При названиях массы „обобщенное“ понятие относится именно к коли­честву, а не к числу как таковому: Lead is heavy „Свинец тяжел“, т. е. весь свинец; свинец, где бы он ни был.

[106] Суит („New English Grammar“, § 1) пишет: From the theoretical point of view grammar is the science of language. By „language“ we understand languages in general, as opposed to one or more special languages. Инте­ресно сопоставить данный способ выражения со способом выражения таких же двух понятий во французском языке, где употребляются два различных слова: Le langage et les langues (например, Vendryes, Le langage, 273).

[107] Норв., цит. у Вестерна (Western, Norsk Riksmеls-grammatikk, Kristiania, 1921, 451): En blir lei hverandre, naar en gaar to mennesker og ser ikke andre dag ut og dag ind.

[108] См. Cuny, Le nombre duel en grec, Paris, 1906; Brugmann, GrundriЯ der vergleichenden Grammatik, изд. 2-е, StraЯburg, 1897, II, 2. 449 и сл.; Мeillet, Aperзu d’une histoire de la langue grecque, Paris, 1913, 189. 226. 303; Wackernagel, Vorlesungen ьber Syntax, Basel, 1920, I, 73 и сл. Очень инте­ресная статья Готио в Festschrift Vilh. Thomsen, стр. 127 и сл.; он сравнивает двойственное число в индоевропейских и угро-финских языках.

[109] Другим примером расширения сферы двойственного числа является упо­требление его в сочетании с такими числами, как 52; ср. „Одиссею“, 8. 35: kourō de duō kai pentē konta „Сыновей же пятьдесят два“ (также в стихе 48 той же песни; аттракция).

[110] В эсперанто одна и та же форма глагола употребляется независимо от числа подлежащего (mi amas, ni amas), а прилагательные имеют особые формы (la bona amiko, la bonai amikoj), в то время как артикль (в этом непоследова­тельность) остается неизменным. В этом отношении идо, напротив, строго ло­гичен (la bona amiki).

[111] В них понятие субъекта (как это часто бывает в индоевропейских язы­ках) остается невыраженным, кроме как в форме глагола; указание на субъект формой множественного числа глагола, конечно, не является таким излишним, как в случае раздельного обозначения субъекта и действия: ср., например, лат. amamus Lњliam, amant Lњliam „любим Л.“, „любят Л.“. Случаем особого рода является ит. Furono soli con la ragazza „Он был один с девушкой“ (= Egli е lа ragazza furono soli, Egli fu solo con la ragazza). Примеры из французского, немецкого, славянских, албанского и др. языков см. у Meyer-Lьbkе, Einfьhrung, 88; Delbrьck, Syntax, 3. 255. Встречается также аналогичное упо­требление формы множественного числа в предикативе: англ. Come, Joseph, be friends with Miss Sharp, дат. Ham er jeg gode venner med.

[112] Сюда относится и глагол quarrel „ссориться“, так как понятие ссоры предполагает, по крайней мере, два лица; и если в этом случае мы находим форму единственного числа, например в предложении I quarrel with him „Я ссорюсь с ним“, этот случай надо рассматривать вместе с примерами, при­веденными на стр. 100, 221, 242.

[113] См. характеристику имперфекта, стр. 323.

[114] Когда I (или mе или ego) превращается в существительное (главным образом, в философском языке), оно обязательно переходит в третье лицо, откуда и возникает возможность формы множественного числа: several l’s или me’s или ego’s. Поэтому мы видим нечто несообразное в употреблении глагольных форм в следующем предложении: The I who see am as manifold as what I see (J. L. Lowes, Convention and Revolt in Poetry, 6).

[115] Ср. также три указательных местоимения в латинском языке — hie (1), iste (2), ille (3).

[116] У Джека Лондона („Мартин Иден“) я нашел следующий диалог, весьма показательный для разговорного употребления родового you. Мисс Руфь спрашивает Мартина: „By the way, Mr. Eden, what is booze? You used it seve­ral times, you know“. „Oh, booze“, he laughed. „It’s slang. It means whisky and beer — anything that will make you drunk“. На это она отвечает: „Don’t use you when you are impersonal. You is very personal, and your use of it just now was not precisely what you meant“. „I don’t just see that“. „Why, you said just now to me, ‘whisky and beer — anything that will make you drunk’ — make me drunk, don’t you see?“ „Well, it would, wouldn’t it?“ „Yes, of course“, she smiled, „but it would be nicer not to bring me into it. Substi­tute one for you, and see how much better it sounds“.

[117] Другие примеры см. в книге Nyrop, Italienische Grammatik, 1919, стр. 66.

[118] Когда человек в монологе обращается к самому себе во 2-м лице (There you again acted stupidly, John; why couldn’t you behave decently?), — это пример употребления (понятийного) 2-го лица. О „монологах с ты“ и „монологах с я“ см. Grimm, Personenwechsel, стр. 44 и сл.

[119] „Es bleibt ein Flecke irn Gewand der deutschen Sprache, den wir nichlt mehr auswaschen kцnnen“ (Personenwechsel, 13).

[120] Будет нелишним напомнить здесь читателю, что притяжательное место­имение в некоторых языках, помимо обозначения пола (или рода) „обладателя“, указывает также на род существительного, к которому оно является адъюнк­том. Различные возможности можно усмотреть из следующих переводов на французский, английский, немецкий и датский языки:

Son frиra = his brother, her brother = sein Bruder, ihr Bruder = hans broder, hendes broder, sin broder.

Sa sњur = his sister, her sister =seine Schwester, ihre Schwester = hans sшster, hendes sшster, sin sшster.

Son chat = his cat, her cat = seine Katze, ihre Katze = hans kat, hendes kat, sin kat.

Sa maison = his house, her house = sein Haus, ihr Haus = hans hus, hendes bus, sit hus.

[121] Я ограничусь несколькими примерами из древнегерманских языков. Гот. Gawaurhta twalif du wisan miю sis „Он заставил двенадцать быть с ним“ (Марк, I II. 14); bisaihwatids bisunjane юans bi sik sitandans „оглядев тех, около него сидящих“ (3.34); юai frawaurhtans юans frijondans sik frijond „Грешники любящих их любят“ (Лука, VI. 32); Ъtgardaloki spyrr hvārt hann (юуrr) hefir hitt rikara mann nokkurn en sik „У. спрашивает, встречал ли он человека сильнее его (У.)“ ( Младш. эдда, 52). Ср. также Nygaard, Norrшn Syntax, Kristiania, 1906, 338 и сл.; Falk og Torp, Dansk-norskens syntax, Kristiania, 1900, 130 и сл.; Mikkelsen, Dansk Ordfцjninglњre, Kшbenhavn, 1911, 258 и сл.; Western, Norsk Riksmеls-grammatikk, Kristiania, 1921, 145 и cл.; Curme, A Grammar of the German Language, изд. 2-е, New York, 1922, стр. 187 и cл.

[122] Образование единого нечленимого слова вроде einander дает возмож­ность обойти трудность, которая возникает при выбора форм числа. По-фран­цузски обычно говорят Les trois frиres se haпssent l’un l’autre, но было бы ло­гичнее сказать l’un les autres или les uns l’autre. На языке идо возникало за­труднение, писать ли la tri frati odias l’unu l’altru или l’unu l’altri, или l’uni l’altri. Поэтому было бы гораздо удобнее иметь одно слово; здесь, естест­венно, напрашивается mutu как обратное образование от mutuala, которое тогда воспринималось бы как правильно образованное прилагательное от mutu, а не как корневое слово.

[123] Лучше пользоваться разными терминами — „пол“ и „род“, — чем говорить, как это часто делается, о „естественном и грамматическом роде“. См. стр. 58 о терминологическом различии между мужским, женским полом и отсутствием пола, с одной стороны, и мужским, женским и средним родом, с другой стороны.

[124] Различия пола, признаваемые ботаниками у растений, конечно, с точки зрения грамматиста, должны рассматриваться как несуществующие; если франц. lis „лилия“ мужского рода, a rose — женского, то это касается только рода этих слов и имеет отношение к полу не больше, чем различие между mur „стена“ и maison „дом“.

[125] Кроме приведенной литературы, см, также Meillet, Linguistique historique et linguistique gйnйrale, Paris, 1921, 199 и сл.; Vendryes, Le langage, 108 и сл.

[126] Так как русская форма прошедшего времени по происхождению является причастием, она изменяется по родам: знал, знала, знало. Это явление до некоторой степени аналогично родовым различиям в глаголе в семитских языках.

[127] Один ребенок итальянец спросил, почему barba не называется barbo (Sully, по Lombroso).

[128] Приведем пример из далекого прошлого, задолго до эмансипации жен­щин: юorgerрr hъsfreya var ok mikill (м. p.) hvatamaрr, at юessi ferр skyldi takaz „Она была большим подстрекателем (собств. „подстрекающим мужем“) этого похода“ (Laxd. saga, 54. II).

[129] У разных народов существуют различные степени обозначения для замужних женщин по положению или по профессии мужа (англ. Duchess „герцогиня“, швед. professorska „профессорша“, нем. Frau Professor с тем же значением). Однако детальное рассмотрение данного вопроса здесь неуместно.

[130] „Donnerwetter! was ist doch manchmal diese verdammte Welt niedertrдchtig schцn! Man sollte gar nicht glauben, daЯ sie dabei einen so hundsgemein behandeln kann!“ — „Kein Wunder“, meinte Hermann Outzeit, „es heiЯt ja die Welt!“ — „Frau Welt!“ rief Doktor Herzfeld und lachte (G. Hermann). Это озорное замечание возможно потому, что немецкое слово Welt „мир“ женского рода и означает (1) весь внешний мир или природу, которая не относится ни к мужскому, ни к женскому полу, и (2) человечество, которое объединяет в себе как существа мужского, так и существа женского пола. Такое употребление было бы невозможно ни во французском (le moride), ни в английском, ни в турецком языке.

[131] Thy wish was father, Harry, to that thought (Шекспир). — Your wish is mother to your thought (Голсуорси, Верность, акт II). — It is small wonder — the wish being parent to the thought — that some accepted the rumour (McKenna, While I Remember, 149).

[132] „Если мы употребим выражение England’s history „история Англии“ вме­сто более обычного the history of England, мы тем самым подчеркнем, что название страны употреблено с некоторым приближением к олицетворению“. (Bradley, The Making of English, London, 1904, 60.)

[133] Любопытно отметить, что, когда эти окончания, которые всегда при­надлежат к среднему роду, присоединяются к именам собственным, возможно употребление артикля женского рода с -chen: die arme Gretchen, но не с -li (диалект.): das Bдbeli, хотя при мужских именах можно сказать, например, der Jakцbli (Tobler, Vermischte Beitrдge zur franzцsischen Grammatik, Leip­zig, 1921, 5. 7).

[134] В статье Das synthetische und das symbolische Neutralpronomen im Franzцsischen, Idealistische Neuphilologie, Festschrift fьr Karl Vossler, 1922. „Das groЯe Neutrum der Natur“ видно также (без местоимения) в русском предло­жении „Отца деревом убило“ (Pedersen, Russisk Gramrnatik, Kшbenhavn, 1916).

[135] Ср. также употребление that в следующем случае: Are there not seven planets? — That there are, quoth my father (Sterne).

[136] Некоторые прилагательные и наречия не могут образовывать степени сравнения, например: other „другой“, several „несколько“, half „наполовину“, daily „ежедневно“, own „собственный“. О степенях сравнения существительных см. стр. 88.

[137] В этом случае превосходная степень обозначает то, что в других случаях обозначается словом still „еще“: still sweeter, still dirtier.

[138] Ср. также ит. medesimo, исп. mismo, франц. mкme из metipsimus; исп. даже mismнsimo.

[139] Ср. в финском языке: вопросительное местоимение kumpi „который из двух“ и относительное местоимение jompi „который из двух“ образованы и изменяются как формы сравнительной степени.

[140] Так же и в итальянском: Ма piщ ti guardo, e piщ mi sento commuovere (Cepao). Ср., с другой стороны: Quanto piщ ti costa, tanto piщ devi parlare (Джакоза). О более ранних конструкциях во французском языке с que plus, quant plus и т.п. см. Tobler, Vermischte Beitrдge zur franzцsischen Grammatik, изд. 3-е, Leipzig, 1921, 59 и сл.

[141] Ср., однако, определение слова oblong „продолговатый“ в словаре: lon­ger than broad; несколько отлично от этого: Aunt Sarah, deafer than deaf.

[142] До некоторой степени аналогичное расположение, где делается попытка охватить огромное множество различий, с моей точки зрения не имеющих ни­чего общего с простой прямой линией времени, находим у Шеффилда (А. D. Sheffield, Grammar and Thinking, New York, 1912, 131). Критику этой системы см. „Tid og Tempus“, 383 и сл.

[143] Если мы обозначим каждое действие вставания (в семь часов) точкой, а настоящий момент нулем, мы получим следующую схему, показывающую, что условие, при котором можно употреблять форму настоящего времени, здесь соблюдено:

. . . . . . . . . . . 0 . . . . . . . . . . . и т. д.

[144] Брюно говорит: «В предложении La terre tourne autour du soleil „Земля вращается вокруг солнца“ обозначено действие вне времени» («prйsente une ac­tion situйe hors du temps» — Brunot, La pensйe et la langue, 210; «Les actions situйes hors du temps s’expriment au prйsent» (там же, 788).

[145] Возможно обобщенное прошедшее время: Last year the early morning train started at 6.15 „В прошлом году утренний поезд отправлялся в 6.15“. У нас нет возможности рассмотреть такие интересные случаи употребления на­стоящего времени, как I hear (I see in the papers) that the Prime Minister is ill; I come to bury Caesar, not to praise him и т. п.

[146] В ит. Sta par partire „Он собирается уезжать“ понятие будущности обус­ловлено, по-видимому, предлогом per, имеющим значение намерения („для того чтобы“); ср. также La bottega и per chiudersi „Магазин собираются закрывать“.

[147] В немецком языке в качестве вспомогательного глагола будущего вре­мени употребляется иногда sollen: Es handelt sich hierbei freilich meist um Dinge, die erst werden sollen (Бернгарди), где werden werden было бы, ко­нечно, громоздко. Во французском: L’ouvrage semble devoir кtre trиs complet et prйcis (Huchon, Histoire de la langue anglaise, vii; автор говорит о труде, первый выпуск которого он видел); devoir кtre заменяет отсутствующий инфи­нитив будущего времени = sera, а ce qu’il semble.

[148] Употребление формы came в следующей цитате из Диккенса следует со­поставить с С, п. 5, стр. 305: the influence for all good which she came to exercise over me at a later time...

[149] Понятно, что в случае (To-morrow he will go to Liverpool, and) not long after that he will sail for America налицо не послебудущее, а простое будущее время.

[150] Сдвиг времен наблюдается и в тех случаях, когда гипотетический харак­тер придаточного предложения не выражен отчетливо с помощью союза типа if „если“: Fancy your wife attached to a mother who dropped her hs (Теккерей).

[151] Для случаев выражения нереальности с помощью формы прошедшего времени изъявительного наклонения иногда употребляются термины „модаль­ное прошедшее время“ (modal past tense, Оксфордский словарь) и „время-наклонение“ (tense-mood, Суит); однако эти термины представляются неудач­ными, так как наклонения не имеют определенных понятийных значений; во всяком случае, из термина неясно, какое наклонение заменяет данная временная форма.

[152] Английский глагол must „должен“ представляет собой подлинный претерито-презентный глагол, а его прежняя форма настоящего времени mot была перфектно-презентным образованием.

[153] В англо-ирландском есть любопытный случай перфекта: he is after drinking = has drunk „выпил“.

[154] Dixi — старый аорист на -s, a pepuli — перфект с удвоением.

[155] Мак-Керроу (R. B. MсKerrow, Engl. Grammar and Grammars, Essays and Studies by Members of the Engl. Assoc., 1922, стр. 162) остроумно подме­чает, что предложение Caesar had thrown a bridge across the Rhine in the pre­vious autumn „Цезарь перебросил мост через Рейн предыдущей осенью“ обычно означает, что этот мост существовал в тот период, о котором рассказывает историк, но такой вывод моментально нейтрализуется, если добавить что-нибудь вроде: but it had been swept away by the winter floods „но он был сне­сен зимними паводками“. По моей терминологии had thrown в первом случае будет формой ретроспективного прошедшего времени, а во втором — формой чистого допрошедшего.

[156] У некоторых неконклюзивных глаголов может появляться известный оттенок в значении, в зависимости от того, какой из вспомогательных глаго­лов употреблен. В датском языке существует также форма страдательного залога на -s: elskes, overvindes, способствующая возникновению очень тонких различий в значении некоторых глаголов. Случаи употребления вспомогатель­ного глагола venire в итальянском языке соответствуют немецким конструк­циям с werden и датским с blive: viene pagato отлично от и pagato.

[157] В английском языке нет средств точно передать следующее предложе­ние из Гете: Was heute nicht geschieht, ist morgen nicht getan.

[158] В начале евангелия от Луки в переводе 1611 г. говорится: thy prayer is heard; am sent; is borne this day; which was told them; it was revealed; в Twen­tieth Century Version: has been heard: have been sent; has been born; what had been said; it had been revealed.

[159] Представляют интерес следующие предложения в одной из пьес Шоу, так как во втором предложении требуется эмфатическая форма, a they are killed легко могло быть понятно неправильно: „No man goes to battle to be killed“. — „But they do get killed“.

[160] О соответствующих различиях в будущем времени и в императиве в со­временном греческом языке см. A. Thumb, Handbuch der neugriechischen Volkssprache, 1895, стр. 73, изд. 2-е, 1910, стр. 119; С. Buck, Classical Philo­logy, 1914, 92.

[161] Ср. ит. sta mangiando.

[162] Ср. с прилагательным: this august or once-august body.

[163] Поэтому агглютинация названий действующего лица и глагола „есть“ может давать, в зависимости от обстоятельств, или будущее или перфектное время. Примеры из различных языков см. у L. Нammerich, Arkiv fцr nord. filol, 38. 48 и сл.

[164] В некоторых сочетаниях инфинитив с to можно рассматривать как своего рода заместитель отсутствующей формы причастия будущего времени, напри­мер: a chapter in a book soon to appear in London „глава в книге, которая скоро должна появиться в Лондоне“; пассивный инфинитив — a book soon to be published by Macmillan „книга, которая скоро будет опубликована М.“; ср. также: A National Tricolour Flag; victorious, or to be victorious, in the cause of civil and religious liberty (Карлейль). В итальянском языке: Non c’era nessuna tavoletta, nи abbozzata, nи da abbozzare (Джакоза).

[165] Инфинитив относится к (относительному) будущему времени и тогда, когда выражает цель: Не said this (in order) to convert the other „Он сказал это, чтобы обратить (на путь истинный) другого“; ср. также In 1818 Shelley left England never to return „B 1818 году Шелли покинул Англию и больше уже не возвращался“, где инфинитив обозначает послепрошедшее, см, стр. 307.

[166] В этом и в некоторых из приведенных выше примеров грамматисты считают перфектный инфинитив своего рода излишеством или ошибкой.

[167] Ср. также Тоbler, Vermischte Beitrдge zur franzцsischen Grammatik, изд. 3-е, Leipzig, 1921, 2. 38 и cл.: Il a dы venir „Er muЯ gekommen sein“, Il a pu oublier = Il peut avoir oubliй и т. п.

[168] С этими сдвигами можно сопоставить конструкцию I can’t seem to remem­ber, которая употребляется вместо конструкции I seem not to can remember ввиду того, что у глагола can нет инфинитива.

[169] Привожу список главных, если я не ошибаюсь, работ и статей по этому вопросу: Мiklosich, Vergleichende Grammatik der slavischen Sprachen, Bd. IV; Streitberg,Paul und Braune’s, „Beitrдge zur Geschichte der deutschen Sprache“, 15. 71 и сл.; Herbig, „Indogermanische Forschungen“, 6. 157 и сл. (с хорошей библиографией); Delbrьck, Synt., 2. 1 и сл.; ср. Streitberg, там же, 11. 56 и сл.; H. Pedersen, Kьhn’s „Zeitschrift fьr vergleichende Sprachforschung“, 37. 220 и сл.; Sarauw, Kьhn’s.., 38. 145 и сл.; Lindroth, см. выше, стр. 319; Noreen, Vеrt Sprеk, 5. 607 и сл. и 645 и сл.; Deutschbein, „Englische Studien“, 54. 79 и сл.; Pollack, „Beitrдge zur Geschichte..“, 44. 352 и сл.; Wackernagel, Vorlesungen ьber Syntax, 1. 53. О терминологической пу­танице см. также H. Pedersen, „Indogermanische Forschungen“, Anz. 12. 152.

[170] В предикативе в финском языке при глаголах, обозначавших изменение; и становление, употребляется специальная падежная форма (транслатив).

[171] Многие из этих образований употребляются как в переходном, так и в непереходном значении.

[172] Например, в идо: staceskas „поднимается“ (stacas „стоит“), sideskas „са­дится“, jaceskas „ложится“, dormeskas „засыпает“, redeskas „краснеет“ и т. п.

[173] То же самое мы видим и в древнеанглийском языке: winnan „сражаться“ — gewinnan „взять с боем“; в более позднее время приставка в этом глаголе была утрачена, но глагол сохранил значение др.-англ. gewinnan без понятия боя. Большинство готских примеров — hausjan, gahausjan, sai?an, gasai?an („слышать“, „услышать“, „видеть“, „увидеть“) — следует отнести к п. 6, напри­мер: Wildedun sai?an юatei jus sai?iю jah ni gase?un „хотели видеть, что вы видите, и не увидели“. Однако это различие не всегда ясно, в частности, в следующей строке: jah hausjan юatei jus gahauseiю jah ni hausidedun (Лука, X.24), где Штрейтберг берет на себя смелость внести изменение: hauselю jah ni gahausidedun. В XIV. 35 он также изменяет рукописный текст, стремясь внести последовательность, о которой Вульфила, возможно, и не помышлял.

[174] По Лорку berichtete Rede (см. его брошюру: Lorck, Die erlebte Rede, Heidelberg, 1921).

[175] Керм (Сurmе, A Grammar of the German Language, New York, изд. 1-е, стр. 248; изд. 2-е, стр. 245; не упомянуто Лорком) называет ее „независи­мой формой прямой речи“.

[176] В русском языке существует правило, согласно которому в косвенной речи употребляется та же форма времени, что и в прямой речи; сдвигу под­вергается только лицо. Это правило, по мнению западного европейца весьма неестественное, (вместе с несколькими другими славянизмами) введено в язык эсперанто его создателем доктором Заменхофом, а из эсперанто было заимство­вано языком идо, в котором оно формулируется так: Не said that he loved — that he had heard — that he should come должно передаваться соответственно настоящим, прошедшим и будущим: il dicis ke il amas — ke il audis — ke il venos. В пользу этого довольно искусственного правила можно привести только один довод: в противном случае пришлось бы, может быть, создать особую форму для сдвинутого будущего времени, поскольку логическому характеру этого языка противоречило бы употребление в качестве сдвинутого будущего той формы, которая имеет значение условного наклонения (venus), как это бывает в наших западных языках (viendrait, should come, wьrde kommen).

[177] В английском — без глагола do, который влечет за собой вопросительный порядок слов: What does she see? — I ask what she sees.

[178] Эта же форма косвенного вопроса употребляется и в том случае, когда в вопрос вставляется he asked: Hadn’t he a right, she asked, to spend his mo­ney? Так же и в датском языке: Havde han ikke, spurgte hun, ret til at bruge sine egne penge? Обратите также внимание на английскую формулу: Mrs. Wright presents her compliments to Mrs. Smith, and might she borrow a sauce­pan, please?

[179] Ср. также у Диккенса: She sat sobbing and murmuring behind it, that, if I was uneasy, why had I ever married? (I представляет собой сдвинутое you; вопрос изложен в „представленной косвенной речи“).

[180] Эту классификацию интересно сопоставить со столь же подробной, но совершенно отличной классификацией Норейна (Vеrt Spеak, 5. 91 и сл.), от изложения и критики которой я воздержусь.

[181] Est-ce que vous avez dйjа tuй beaucoup de lions, monsieur de Tartarin? — Si j’en ai beaucoup tuй, monsieur? (Доде).

[182] Существует и другой тип повторяемого вопроса; при нем в предложении могут встретиться два вопросительных слова. А говорит: Why are you doing this? „Почему вы это делаете?“, а В переспрашивает: Why am I doing what? „Почему я делаю что?“ Это иксовый вопрос, относящийся к части первона­чального вопроса.

[183] См. Noreen, Vеrt Sprеk, Lund, 1903, 5. 51. 576; Sonnenschein, A New English Grammar, Oxford, 1921, §1; Sweet, A New English Grammar, Oxford, § 447; Brugmann, Kurze vergleichende Grammatik, StraЯburg, 1904, 623; Verschiedenheiten der Satzgestaltung, Leipzig, 1918, 15; Paul, Prinzipien der Sprachgeschichte, Halle, 1909, § 85; Deutsche Grammatik, Halle 1916, 3. 10; Wundt, Die Sprache, Leipzig, 1900, 2. 234; Wellander, Bedeutungslehre, 5; Sundйn, Elliptical Words, 4; Е. Otto, Grundlage der Sprachwissenschaft, 145; Kretschmer, Einleitung in die Altertumswissenschaft, 1. 515, Shefield, Grammar and Thinking, New York, 1912, 47; Wegener, „Indogermanische Forschungen“, 39. 1 и т. д., и т.п.

[184] В одной из своих прежних работ я определял предложение как то, что может употребляться самостоятельно, не будучи ответом или откликом (retort), и, таким образом, исключал Yesterday как ответ на вопрос When did it happen? и If в случае, упомянутом на стр. 106. Теперь я несколько сомневаюсь в право­мерности такого ограничения.

[185] Некоторые определения „предложения“ настолько узки, что трудно пред­ставить, как под них можно подвести вопросы. Но мое определение не таково; хотя вопрос в некоторой степени незавершен и требует ответа, он является все же относительно полными и независимым высказыванием.

[186] В специальном термине („сложное предложение“) для предложения, кото­рое содержит одно или больше зависимых предложений, необходимости нет. Ср. конец гл. VII.

[187] Это очень интересный тип (Away with you!; On with your vizards!; To the rack with him!); здесь налицо субъюнкт, подразумевающий движение, и первичный компонент, вводимый предлогом with; роль предлога сходна с его ролью в сочетаниях a cage with the bird flown и pale with the pallor of death.

[188] О начальных придаточных предложениях в таких случаях, как When in France, he was taken prisoner и If in doubt, answer no!, можно сказать, что с одной точки зрения налицо сокращение (опущение he was и you are), a с другой — распространение In France he was.., In doubt answer no! Аналогич­ные соображения применимы к предложению I want to know the reason why.

[189] В какой форме стоит глагол в этих поговорках? Они очень сходны с теми случаями употребления повелительного наклонения (см. ниже, стр. 364), в которых оно не выражает просьбу, а соответствует условному придаточному предложению; различие состоит в том, что там после повелительного наклоне­ния стоит целое предложение, которое является, так сказать, аподосисом, а здесь — глагол в той же самой форме, которую труднее истолковать как пове­лительное наклонение.

[190] Как говорят Бругман, Эртель и Норейн.

[191] Так, во франц. Ма femme veut que je lui obйisse или Ma femme ne croit pas qu’il vienne сослагательное наклонение, очевидно, ничего не говорит о настроении говорящего.

[192] Даже в эскимосском языке будущее время часто употребляется в значе­нии повелительного наклонения: torqorumвrparse = ihr werdet es aufheben = hebt es auf! (Kleinschmidt, Grammatik der grцnlдndischen Sprache, 69). Я упоминаю это, поскольку Э. Лерх сделал недавно далеко идущие выводы о французском характере, исходя из того, что во французском языке суще­ствуют выражения типа tu le feras = fais-le: „den herrschsьchtigen, tyrannischen Charakter des Heischefuturums“. Дух гренландцев, может быть, менее деспоти­чен, чем дух любой другой нации.

[193] О своеобразном употреблении формы повелительного наклонения в по­вествовательном стиле см. Brugmann, Verschiedenheiten der Satzgestaltung, Leipzig, 1918, 79.

[194] Можно сказать, что оно обращено не ко „2-му лицу“ (слушателю), а к „обобщенному лицу“; см. гл. XVI.

[195] Некоторые компаративисты в отношении германских языков упот­ребляют термин „оптатив“ вместо термина „конъюнктив“, потому что его форма этимологически соответствует греческому оптативу.

[196] Проф. Зонненшейн далее говорит: „Английское сослагательное наклонение, если его правильно понять, представляет собой замечательный ключ к прави­лам употребления наклонения в других языках“. Это то же педагогическое заблуждение, которое мы видели выше (см. стр. 206)! Учащемуся, овладевшему сложной системой правил Зонненшейна об условных предложениях, „доста­точно узнать“, что в латинском и немецком языках употребление форм тоже самое, чтобы попасть впросак, по крайней мере в некоторых случаях!

[197] Обратите также внимание на трактовку should be в предложении I am glad that he should be here. В § 299 оно называется эквивалентом сослага­тельного наклонения, но в § 475 говорится, что оно „почти эквивалентно вре­менной форме изъявительного наклонения“.

[198] Норейн (Vеrt Sprеk, 5. 131) говорит, что „конъюнктив“ выражает мнимое представление (но не разрешение) и желания, кроме надежды; самостоятельным наклонением он считает „оптатив“ (fцr permissiva och spsrativa meningar). Его выражения весьма неясны.

[199] Обратите внимание на утверждение Суита („First Steps in Anglo-Saxon“, § 96): Сослагательное наклонение иногда употребляется нелогично при обозначении фактов. Его пример взят из „Беовульфа“, 696: Gesprжc юa se goda gylp-worda sum, Beowulf Geata, жr he on bed stige.

[200] Русское бы или б едва ли можно считать теперь глагольной формой: оно добавляется к слову что или если или к глаголу, например: Если бы я знал; Знал бы я.

[201] В действительности в предложении If he was successful it was because the whole situation helped him не имеется в виду никакого условия; ср., с другой стороны, If he were successful in that matter he would go on in the same way.

[202] Искусственные языки, эсперанто и идо, весьма разумно ограничивают число наклонений двумя (кроме изъявительного): одно из них можно назвать дезидератив (в эсперантно оканчивается на -u, в идо — на -ez, например: venez „приходи“, il venez „пусть он приходит“, por ke il venez „для того чтобы он пришел“), другое — кондиционалис (оканчивается на -us: se il venus, me pagus если бы он пришел, я заплатил бы“). В других случаях употребляются вспо­могательные глаголы и наречия: mustas „должен“, povas „может“, forsan „мо­жет быть“.

[203] См. Keynes, Studies and Exercises in Formal Logic, 100: „Однако у ло­гиков при рассмотрении традиционной схемы [А = общеутвердительное суж­дение, I = частноутвердительное, Е = общеотрицательное, O = частноотрицательное] обычно принималось другое значение, так что суждение «неко­торые S суть Р» несовместимо с суждением «Все S суть Р». На стр. 200 Кейнз вынужден признать, что многие логики „не поняли ловушек, ко­торые связаны с употреблением слова некоторые: Можно привести много примеров, когда они употребляют это слово в значении некоторые, но не все“. Но во имя здравого смысла хочется спросить; почему логики ставят для своих коллег такие ловушки, употребляя обычные слова в необычных значениях? Доводы Кейнза на стр. 203 далеко не убедительны.

[204] В примерах, данных в этом разделе, all имеет обобщенноэ значение (everybody, anybody); но all может также употребляться в „распределительном“ значении (the sum of..; см. стр. 235, примечание). Отрицание может при этом стоять при глаголе: Аllthe perfumes of Arabia will not sweeten this little hand (Шекспир), но часто оно в целях эмфатичности ( = not even) ставится перед all, например: Not all the water in the rough rude sea Can wash the balme from an anoynted king (Шекспир).

[205] Таким образом, собственно говоря, you must not-take, но you may-not take.

[206] Ср. также: It is always astonishing to me how few people know anything (or very little) about Faraday: or very little становится возможным лишь потому, что это предложение означает: that most people know nothing и т. п.

[207] Эти теории были подвергнуты критике в книге Дельбрюка „Negative Sдtze“, стр. 36 и сл. и в моей книге „Negation“, стр. 69 и сл. Отрицание всегда бывает количественным, а не качественным.

[208] В классической латыни non тоже более весомо, чем первоначальное ne. Я склонен объяснять сравнительно редкое употребление этого вида кумулятив­ного отрицания в елизаветинском языке (в противоположность подхватывающему отрицанию с neither и т. п., примеры которого очень многочисленны) тем, что в то время употреблялось полное not, еще не сократившееся в -n’t — привесок к глаголу, как в более поздние периоды.

[209] Особый случай подхватывающего отрицания находим тогда, когда not смягчается добавлением hardly, которое само могло бы выразить эту мысль: Не wasn’t changed at all hardly (Киплинг).

[210] Колебания в отношении того, куда поместить предлог, ведут иногда к избытку средств выражения, например: Of what kinde should this cocke come of? (Шекспир).

[211] Т. е. глагол sum (А. В.).

[212] Ср. также лат. tenus, гр. heneka.


Дата: 2019-05-29, просмотров: 137.