Крестьяне. Бегство в город и эмиграция в Бразилию
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Преобразования в сельском хозяйстве ухудшили положение тех португальцев, которые не сумели стать собственниками.

До крупных перемен большая часть земли была общинной. Даже безземельные имели право использовать пастбища, рощи, заготавливать дрова; они могли иметь овец, собирать навоз для удобрений, заготавливать солому для матрасов, древесину для печи и очага на кухне. После перехода в частную собственность эти люди всего лишились. В былые времена они не имели денег, но мало что приходилось покупать, потому что большая часть заработка выдавалась «харчами»: алкейри муки, оливковое масло, сало. А теперь «харчи» стали товарами.

Владельцу земли необходимо продать максимально возможное количество продукции, и у него уже нет той ее части, которую он распределял среди работников. Теперь он распределяет часть торговой выручки, то есть определенную сумму денег. Абсолютный размер заработной платы в реалах увеличился, вызвав многочисленные протесты собственников угодий; однако относительная сумма уменьшилась, поскольку все больше вещей считались необходимыми, а приобрести их можно было только за деньги. И увеличивался в первую очередь разрыв в уровне жизни между различными классами. Нищета ощущалась меньше тогда, когда все были нищими. А теперь появилось много людей, которые перестали быть бедными. Сельский дом отныне противопоставляется лачуге, а городское здание — бараку. Состоятельный крестьянин пользуется часами и носит золотую цепочку (это служит отличительным знаком класса собственников), вызывает при необходимости врача, пользуется аптекой, посылает детей в школу, хранит в подвале своего дома запас продуктов, который страхует его от голода, и он может даже прибегнуть к помощи банка в случае финансовых трудностей (многие таким образом лишились собственности, которая уходила с молотка согласно судебным постановлениям по требованию банков-кредиторов).

А землепашец не имеет запаса продуктов, школы, кредита. У него нет «ни кола, ни двора». Он не входит в местные коллективы; центр его общения ограничивается таверной; озабоченность, вызванная алкоголизмом, была одной из причин буржуазной филантропии. Два социальных слоя — имущих и неимущих — начинают вступать в конфликт. Мирная патриархальная деревня тонет в классовой борьбе, и оба класса считают себя эксплуатируемыми: работающие люди — потому, что получают меньше необходимого, а имущие — потому, что от них требуют больше того, что они могут дать. В официальном докладе за 1887 г. говорится: «Этот фермент способствует подъему как на дрожжах и поддерживает среди самых нижних классов глухую ненависть к социальному превосходству. Такова причина того, что грабеж в их глазах зачастую является не правонарушением или преступлением, а лишь местью».

Трудящийся реагирует на новые условия жизни в XX в. таким же образом, как в XIV столетии, — бегством из сельской местности и попыткой найти работу в городах. Однако возможности занятости не пропорциональны масштабу поисков работы. Часть селян находит себе применение на прокладке железнодорожных линий и проезжих дорог, на строительстве тысяч зданий в Лиссабоне и Порту. Новые промышленные предприятия поглощают часть людей, которые начинают образовывать особый класс с собственными привычками и менталитетом. Зарождаются первые социалистические идеи в посланиях интеллектуалов, которые ищут свою аудиторию среди городского пролетариата. Но она невелика, ибо новый класс представляет собой переходную фазу между двумя основными слоями португальского общества — крестьянами и буржуазией. «Нет ни одного [рабочего], который не стремился бы с помощью своих сбережений превратиться в капиталиста», — говорится в первой газете наших социалистов «Эку дуз операриуш» («Эхо рабочих»), основанной в 1850 г. Уже в первом своем номере она объявила программу: «Социализм — наследник нынешней системы, в которой уважается частная собственность, он не может не считать ее основой всего будущего прогресса». Фактически это был «наследственный» социализм, это было устремление общественного слоя, бежавшего из деревень, чтобы вступить в данное наследие, то есть войти в буржуазное общество. В целом это ему удалось. Сын рабочего обретал в городе свое будущее, которое на селе было зарезервировано для детей среднего класса: он научился читать, носил галстук, служил в одном из государственных учреждений, в конторе, в Португальской железнодорожной компании, преподавал в начальных классах, и стал частью последней ступени буржуазной пирамиды, образованной, наряду с этой восходящей группой, и группой нисходящей — людьми «постыдной бедности», разлагающегося слоя буржуазного общества, который от буржуазии сохраняет манеры, менталитет и галстук, но за этими дверями живет в нищете.

Быть сельским работником — это постоянное свойство, а быть работником в городе — это фаза в процессе движения. Прадеды бедных крестьян уже были бедными крестьянами, а их правнуки таковыми останутся. Но родители первых рабочих были крестьянами и боролись за то, чтобы их дети принадлежали к буржуазии. Одновременно социалистические идеи перерождаются в идеи республиканские, которые направлены на смену формы и состава руководителей государства, не изменяя структур общества.

Переход от сельского мира к буржуазному сложен и труден; имеется много зданий, но мало фабрик, поэтому много мест для служанок, на мало для мужской работы. Село еще долго оставалось главным работодателем: в 1900 г. в сельском хозяйстве был занят 61% населения и лишь 18% — в промышленности. Импорт препятствовал созданию рабочих мест в городах. Без будущего в сельской местности и без места в городе, крестьянин пытается испытать судьбу за пределами своей страны. Но и тут новая история повторяет средневековую, поскольку уже не было бесхозных миров, экспансию теперь стали называть «эмиграцией».

В 1873 г. отъезд португальских трудящихся за границу был довольно массовым и представлял собой политическую проблему. Как раз этим годом датировано первое парламентское расследование проблемы эмиграции; в отчете об этом расследовании сделан вывод, что причиной является не нищета, а жадность. Среднее число официально зарегистрированных выездов из страны до конца века составляло около двадцати тысяч в год. В первые десятилетия XX в. оно сильно выросло; в период 1930— 1950 гг. сократилось, а после этой даты снова пошло вверх.

Почти вся эмиграция XIX в. направлялась в Бразилию, прежде всего в Рио-де-Жанейро. Статистика же XX в. (1913) дает хорошее представление о социальном составе эмигрантского контингента: 28 000 жителей села, 20 000 человек без профессии, 5000 ремесленников (каменщики, плотники, кузнецы) и всего 200 фабричных рабочих. В большинстве своем это были абсолютно неграмотные и не имевшие специальности люди. Часть из них оставалась в Рио, где мелкая розничная торговля затем оказалась почти полностью в руках португальцев; а большинство отправилось во внутренние районы страны, заменяя рабочую силу рабов, освобожденных согласно закону 1888 г. Там их жизнь не отличалась от существования рабов. Подъем целинных земель и гигантское расширение плантаций кофе в значительной мере были делом рук португальских наемных рабочих.

Те, кто остался в городах, организовались в коллективы для общения, благотворительности и культуры. В отличие от других иностранных колоний португальцы Бразилии не создавали долговременных предприятий (за некоторыми исключениями), а максимально использовали свои способности по созданию некоммерческих учреждений — крупных больниц и организаций культуры. Подлинными монументами того времени служат «Португальская благотворительность» в Рио, Больница Сан-Паулу, Португальская читальня Рио-де-Жанейро. Один из самых знаменитых спортивных клубов Бразилии — «Васко да Гама» — был создан португальскими иммигрантами, и его история замечательна: этот клуб приезжих поначалу считался маргиналом, поскольку бытовало мнение, что футбол — это спорт денди, зарезервированный за высокопоставленной буржуазией. Особенно острой критике подвергли португальцев за то, что они включали в свою команду чернокожих игроков. Но именно поэтому они одержали сенсационную победу в первом бразильском чемпионате, к которому были допущены; «Васко» превратился тогда в великий народный клуб, а английская игра для избранных быстро трансформировалась в любимый вид спорта народных масс.

Число эмигрантов, возвратившихся в Португалию, было невелико. Подавляющее большинство из них уехало бедным и умерло в бедности. Как тогда говаривали, Бразилия — это «кладбище португальцев». Национальное чувство юмора обернулось сатирой и эпиграммами, направленными на тех, кто возвращался на родину, а слово «бразилец» было выбрано в качестве грубой литературной шутки. Сарказм не оставил времени для справедливой оценки мрачной коллективной эпопеи, которая стала одним из самых сильных проявлений качеств португальского народа в современную эпоху.

Эмиграция исходила из районов мелкой земельной собственности; среди отъезжавших почти не было жителей провинции Алентежу. Объясняется это тем, что для длительного трансатлантического путешествия требовались деньги, а они имелись только в районах, где большинство сельского населения еще сохраняло некоторые остатки собственности: в провинциях Минью, Доуру, Бейра. Эмигрант продавал клочок обрабатываемой земли, это была так называемая лежитима, то есть законная доля имущества, которую, согласно Гражданскому кодексу, не мог не унаследовать. И уезжал почти всегда в одиночку, оставив на родине семью и долги. Чтобы помочь семье расплатиться с долгами и приобрести землю, он посылал в Португалию все, что мог сэкономить. Денежные переводы эмигрантов через услуги банковских агентств превратились тогда в огромную статью национального дохода. Эркулану отмечал, что никогда Бразилия не была столь доходной, как в то время, когда перестала быть колонией. В 1873 г. он оценивал денежные переводы эмигрантов в сумму 3000 конту в год; а Оливейра Мартинш в 1891 г. — в 12 000 конту. В то время это была крупная сумма: рабочие-эмигранты присылали в свою страну столько же, сколько всего платили государству налогов на недвижимость ее собственники.

Этот неожиданный источник дохода позволил сбалансировать платежный баланс и таким образом избежать экономических неурядиц. Страна потребляла много, производила мало, и эмигранты оплачивали эту разницу. «Эмиграция — вот что нас спасает, — писал в 1911 г. Афонсу Кошта в конкурсной работе для занятия вакансии на кафедре политической экономии. — Именно эмигранты вносят более весомый вклад в поддержание страны, нежели она поддерживала их самих. Именно бедные жители Бейры и Минью, уехавшие отсюда оборванными и голодными, оплачивают оттуда, из Бразилии, счета за провал, в котором наша страна жила столько лет». Упоминаемый провал — это монархическая администрация, которая завершилась в предыдущий год. Однако решение, которое Кошта предлагал, заключалось в том, чтобы государство «тщательно регулировало» эмиграцию и «ласково поддерживало эмигранта». Иными словами, чтобы оно занялось великолепным бизнесом. И делал вывод: «Так пусть же эмиграция станет пробным камнем новых правительств в их деле возрождения Родины».

В действительности эмиграция продолжалась, а вместе с ней сохранялась отсталость в деле создания производительных структур.

 

 

Культура в городах и селах

 

Романтизм

 

Победа либерализма решительно изменила культурную панораму Португалии: появились новые идеи, новые имена, менялись вкусы. В городах перемены происходили интенсивно и быстро; села оставались неграмотными, однако теперь в их жизнь вторглись касикизм, проезжие дороги и поезда, а также возвращение некоторых успешных эмигрантов, которые принимались за восстановление церквей и строили себе швейцарские домики — шале.

Главные предвозвестники романтизма: Круш-и-Силва, Филинту Элизиу, Толентину, Томаш Гонзага, Бокаж — умерли до 1820 г. Они ушли вовремя, ибо их утонченная, претенциозная и трудная для понимания поэзия не была бы оценена после революции так, как ее ценили ранее. Это была «элитная» литература, имевшая определенную ценность: юмористические замечания по поводу смешной нарождавшейся буржуазии, проявление первых романтических устремлений, пока еще прикрытых стыдом отшлифованного языка, насыщенного терминами и мифологическими аллюзиями, в которых могли разобраться лишь посвященные. Даже Бокаж, который среди всех этих поэтов был наиболее близким к улице, использовал такие выражения, как «душный зефир», «кроткие музы», «летейские брега», вместо того чтобы просто сказать «ветер», «поэзия», «смерть».

Таким образом, это было поколение, которое не выражало нарождавшегося идеала, хотя сами образовывавшие его люди были либералами и посвятили объемистые поэмы стремлению к свободе. Писатель, отстаивавший старый режим, был исключением. Трагическая биография Жозе Акурсиу даж Невиша — хороший пример такого культурного эпилога; он поставил свой талант на службу мигелизму, и, когда либералы выиграли войну, он пустился в бегство, пока не объявился мертвым от страха и голода в одном из отдаленных сараев для соломы. Со смертью он ушел навсегда, так как его произведения не пережили автора, хотя и вызывают интерес. Его «История французских вторжений» — одна из лучших книг, написанных при старом режиме, и является первой работой по истории Португалии, включающей экономическую статистику и содержащей намеренное описание коллективной психологии.

Но теперь крупными авторами стали другие. Возвышались над всеми Гарретт и Эркулану, имена, которые помнят до сих пор; однако рядом с ними творили многочисленные более мелкие писатели, оставившие богатое творческое наследие. Они вступили в либеральную армию, воевали, были побеждены, эмигрировали, снова воевали и стали победителями. Во время эмиграции они ассимилировали гораздо более продвинутые, чем португальские, формы и основные принципы культурных процессов. Когда Гарретт и Эркулану, которые затем станут в Португалии корифеями первого романтического поколения, находились в Англии, уже умерли все крупные поэты второго поколения английских романтиков. Однако они усвоили их урок и принесли художественные составляющие романтизма в Португалию в солдатских рюкзаках.

Романтизм — это литературное и художественное выражение буржуазного сознания. Он верит в прогресс, ибо прогресс — это экономическая пружина буржуазии; воспевает свободу, потому что каждому буржуа очевидно, что свобода — это не что иное, как осуществление власти им самим; превозносит чувство над преградой условностей, так как чувство — это он сам, а условности — пережиток социальных барьеров, которые все еще препятствуют его триумфальному шествию; изобретает душу народа или национальный дух, поскольку считает себя законным представителем этих мифов; переписывает историю, ибо она позволяет ему восстановить коллективный пергамент и выставить себя истинным дворянином, представителем тех поколений, которые на протяжении веков расчищали путь к свободе.

Успех Гарретта и Эркулану был огромным. И один, и второй обладали большим талантом, и уже этого было бы достаточно для объяснения их чудесной литературной судьбы: их смолоду считали фигурами подлинно общенационального масштаба, а следующие поколения окружили их гораздо большим поклонением, чем выказанное любому другому крупному деятелю либерализма. Оба они пытались наполнить португальской материей те формы, которые привезли из Европы. Гарретт создавал исторические романы с привкусом книг, которые он читал в Англии; он вновь и вновь обращался к португальской древности, черпая темы для романтических драм (ему удалось написать шедевр «Брат Луиш ди Соуза»), и исследовал игнорировавшиеся дотоле глубины народной португальской традиции, населив отечественную литературу легендами, вроде тех, которыми изобиловали английские романы и поэзия. Первый сборник популярной литературы — его «Романсейру» (первый том, 1843). Эркулану ищет прежде всего легенды в средневековых текстах; он принес из Англии высокопарный стиль с библейскими эмфазами, напоминающими величественные увертюры романтических опер. Он торжественно повествует от имени столетий, от имени совести, от имени Родины. И убеждает. Целью Эркулану была литература. Стали знаменитыми два его романа, объединенных под общим названием «Монастикон» — истории священников, действие одной из которых разворачивается во времена вестготов, а другой — во времена Авишского магистра. Обе они повествуют о проблемах церковного безбрачия. Однако роман привел его к погружению в историю страны. Одной из книг, имевших наиболее длительное и глубокое влияние на португальскую культуру, стала «История Португалии» (1847—1859), в которой португальское средневековье представлено как «медленный подъем народных классов», подобно тому как это сделали французские историки применительно к своей стране. Такая интерпретация идентифицирует на каждом шагу «народ» с «добрыми людьми», то есть с сельскими собственниками, и народные классы с буржуазией.

Романтизм характеризует культуру высших слоев общества в течение всего века. Литературный опыт, попытавшийся его преодолеть (особенно — опыт поколения 1870 г.), помимо того что многое вобрал из романтизма, не добился всеобщей приверженности. Все, что затрагивало социальные темы, вызывало искреннее отвращение, поскольку было бестактным и беспокоящим. Ультраромантизм (Камилу, Суариш душ Пассуш, Томаш Рибейру, Бульян Пату) встретил гораздо более широкий отклик. Среди самых потрясающих литературных успехов в Португалии — «Сватовство могилы», любовное приключение двух скелетов на кладбище, которое воспевали взволнованные девушки под аккомпанемент фортепьяно.

Пианино, а также фальшивое золото — пешисбеки — стали вехами на пути перехода от старого общества к новому; музыкальный инструмент, кроме того, служил важным средством культуры, с помощью которого в буржуазных семьях прививался аристократический вкус к музыке; предшествующий век он культивировался только в капеллах и во дворцах. В 1848 г. молодой пианист, обучившийся музыке в одной из капелл, присоединился к капиталисту и создал в Лиссабоне «Дом Сассети», бизнесом которого стала музыка. Пианино было очень дорогим инструментом, который не производился в Португалии. В период с 1848 по 1899 г., когда Сассети умер, он импортировал многие тысячи этих музыкальных инструментов; его компания была одной из немногих выживших и уцелевших до сих пор. Поначалу пианино появлялись лишь в домах баронов, но вскоре превратились в некий символ среднего класса, а распространение этого инструмента — в показатель темпов, которыми развивался этот класс начиная с середины века. Фальшивое золото еще одно типичное измерение материальной культуры буржуазии. В португальском языке слово происходит от фамилии английского рабочего Пинчбека, который обнаружил, что, смешивая медь и цинк, можно получать металл, своим цветом напоминающим золото. Функцией пешисбеки было как раз казаться тем, чем ты не был на самом деле, позволить среднему достатку имитировать изобилие. У него была блистательная карьера: от пряжек на книгах и фонарей на каретах оно проникло в интерьеры домов, наполнив залы сверкающими изделиями, рамками, «аппликациями», и кончая браслетами, украшенными фальшивыми драгоценными камнями. Помимо металлического фальшивого золота было и много других предметов: поддельные мраморные стены, гипсовые скульптуры, бумажный шелк на стенах залов, фальшивые персидские ковры. Буржуазный дом напоминал старинные дома аристократии. К концу века крупная буржуазия ощутила даже необходимость отличаться от мелкой и начала извлекать из подвалов в провинции и из развалившихся построек, которые она приобрела при распродаже церковного имущества, старые поставцы и шкафы, говорившие о благородном прошлом, и даже портреты неизвестных людей буржуа выставляли так, будто на них изображены их собственные предки. По существу это и были их предки, а если не совсем они, то по меньшей мере общество, которое они пытались воссоздать. Увлечение антиквариатом затем сошло на нет, когда в первой трети XX в. возник кризис среднего класса, однако оно возродилось со всей силой после 1950 г., распространившись на столь широкие слои, что спрос породил целую отрасль по изготовлению «очень старой» мебели, картин и изразцов.

 

Журналистика

 

Одним из самых примечательных аспектов культурной деятельности была на протяжении почти всего века журналистика. Первый крупный всплеск активности прессы произошел после революции 1820 г.

В тот год в Лиссабоне выходили шесть ежедневных газет; все они были исключительно политическими. Один из хроникеров того времени пишет: «Сейчас нет ни одной парикмахерской, мастерской обуви, лавки или таверны или чего-либо другого подобного им, которые бы не превращались в палаты депутатов без соответствующих полномочий и где бы судьбоносно не решалось будущее Родины; и встречаются такие красноречивые брадобреи, которые, когда они точат свои бритвы, готовы отчитать дюжину министров».

После реставрации абсолютизма это кипение страстей ослабло, и одновременно резко сократилось число газет. После «Возрождения» и на протяжении всей второй половины столетия неуклонно усиливалось значение газет как средства коллективной культуры. В период между 1861 и 1890 гг. началась публикация трех тысяч трехсот газет. Большая часть из них скончалась сразу после рождения или свелась к выходу полудюжины номеров, пока не улегся предвыборный энтузиазм или не оказались исчерпаны финансовые средства их главных редакторов. Многие из этих газет были провинциальными, державшимися на плаву благодаря политике, а иногда энтузиазму маленьких местных групп. Пресса печаталась на примитивном оборудовании, которое приводилось в движение вручную, поскольку современные типографии появились в Португалии очень поздно. А английская газета «Тайме» уже в 1814 г. имела оборудование, работавшее от парового двигателя, что позволяло выпускать тираж, превышавший тысячу экземпляров в час; португальские же первые паровые типографские станки начали действовать только примерно в 1860 г. Тиражи были очень маленькими, но некоторые газеты, такие, как «Револусан ди Сетембру» («Сентябрьская революция»), оказывали огромное влияние на общественное мнение.

В 1865 г. появился новый тип прессы — детище торговли и телеграфа. Конкуренция в области торговли породила рекламу и платные объявления; городское население увеличилось, а с ним — и число читателей. Эти два фактора (а также технические возможности, позволившие печатать большое количество газет в короткое время) сделали газету доходным предприятием. Переход от прессы мнений к информационным изданиям стал прямым следствием новых условий. Целью газеты как бизнеса стало завоевание читательского рынка; поскольку читатели были сторонниками различных политических тенденций, только аполитичное периодическое издание могло претендовать на крупный тираж. Центр интересов сместился, таким образом, от внутриполитических событий к международным новостям, которые поступали по телеграфу от специализирующихся на экспорте новостей агентств. Формат мог увеличиваться, а цена газеты при этом уменьшаться, поскольку платные объявления покрывали ее себестоимость. Подобная эволюция происходила" во всей Европе. В Португалии первой газетой нового типа стала «Диариу ди нотисиаш» («Дневник новостей»), которая в своем программном номере оповещала, что она «не обсуждает политику и не поддерживает полемику». Цена за экземпляр была установлена в 10 реалов, тогда как политические газеты стоили 40 реалов (в то время крестьянин зарабатывал 80 реалов в день, рабочий в Лиссабоне — 300 — 400). Успех последовал немедленно: начав с 5000 экземпляров, в конце года эта газета уже выходила тиражом в 10 000, а через двадцать лет ее тираж составлял 26 000 экземпляров. Другие издания последовали ее примеру. Число читателей газет сильно возросло, особенно среди мелкой буржуазии, и с тех пор пресса приобрела гораздо большее политическое значение, нежели в эпоху политической журналистики.

 

Просвещение и неграмотность

 

Самым важным изменением, внедренным в систему обучения, было создание лицеев.

В 1836 г. еще сохранялась схема Помбала: рудименты чтения и письма для народа, университет для высшей буржуазной «элиты». Среднего образования не существовало (если не считать подготовительного к высшему), ибо модель общества, к созданию которой стремилось государство, не включала среднего слоя, то есть мелкой буржуазии. Предметы, изучавшиеся в промежутке между начальным уровнем образования и университетским, не относились к среднему образованию, а являлись промежуточными: они преследовали цель лишь подготовить к поступлению в университет. Либеральная революция изменила этот план, возведя новый этаж — выше элементарных азов для народа, но ниже верхушки университетской ступени образования.

Проект о среднем образовании появился в 1823 г., сразу после революции. План Луиша Моузинью ди Албукерки предусматривал создание лицеев (каналы в университеты) наряду со школами среднего образования (каналы к трудоустройству). Данный проект основывался на идеях, а не на социальных обстоятельствах. Это было импортом принятых во Франции решений (доклад Кондорсе, 1792). Вот почему потребовалось столько времени для воплощения идеи. «Винтисты» не смогли превратить проект в закон. После Сентябрьской революции 1836 г. декретом Пассуша Мануэла было создано по одному лицею в каждой провинции; программа, вдохновленная французскими законами, включала наряду со старыми гуманитарными предметами французский, английский или немецкий язык, химию, физику, естественные науки, математику. Однако ощущалась нехватка учителей, и не хватало учеников; в результате проект не был осуществлен. Через несколько лет были исключены современные языки и научные дисциплины, не стали преподавать математику. Новый орган атрофировался, и происходил возврат к старой, помбаловской схеме до-университетской подготовки, потому что новая функция, для которой он был создан, еще не стала реальностью. Только с появлением поездов и проезжих дорог набрала силу общественная группа, которая стала направлять своих детей в лицеи, и поэтому лишь в 1854 г. было восстановлено преподавание математики, а в 1863 г. реально учреждено изучение живых языков и научных дисциплин. Именно тогда начало действовать обучение в лицеях в том понимании, которое существует сегодня.

Университет изменился мало; либерализм сохранил за ним его старые преимущества, хотя и создал некоторые другие высшие курсы — медицинские школы Лиссабона и Порту, Высшие лиссабонские курсы филологии, которые сильно освежили гуманитарное обучение, и Политехническую школу, сыгравшую решающую роль в подготовке технических кадров, которые выполняли программы общественных работ фонтизма.

Начальное образование развивалось слабо и медленно. В рамках романтических и либеральных идей начальная школа имела привилегированное положение, и все политики считали себя обязанными посвящать ей устные выражения признательности. Однако и здесь идеи не согласовывались с фактами. Мужчины, научившиеся читать и писать, уже не желали зарабатывать на жизнь с помощью мотыги. А законодатели были землевладельцами. Даже не отдавая себе в этом отчета, они находили способы консервировать спокойствие на селе, не отказываясь от чистоты своих принципов. «Проект для обсуждения» конституции предусматривал создание школ во всех городах, селах и поселках, в которых бы обучали чтению, письму и счету, а также катехизису религиозных и светских обрядов; для воплощения этого принципа в жизнь вводилось практическое правило: «Учителя этих школ будут получать жалованье, достаточное для людей, достойных столь важной деятельности» (статья 215). Это положение вошло в Конституцию 1822 г., однако из него было исключено упоминание о заработках.

В 1834 г. насчитывалась тысяча школ, и только тридцать лет спустя их стало две тысячи. В 1910 г. их было всего четыре тысячи пятьсот. Уровень просвещения оставался очень низким: не было ни помещений, ни профессиональных учителей, ни школьных принадлежностей. Если помещением не служил заброшенный монастырь, то обычно арендовали дом, как правило подвальную часть, «нечто среднее между амбаром и хлевом», по выражению Эсы ди Кейроша. Первые дома, построенные специально для начальных школ, появились благодаря завещанному наследству графа Феррейры в 1866 г. (144 конту на сто двадцать школ). Граф — бывший эмигрант, разбогатевший в Бразилии и Анголе; там на него большое впечатление произвело отсутствие культуры среди португальских эмигрантов. В 1910 г. все еще менее четверти школ располагали собственным помещением. Не было и учебников; в 1863 г. шла дискуссия, является ли лучшей книгой для начальной школы «Лузиады» Камоэнса или «Дон Жайми» Томаша Рибейру. Одна из героинь Жулиу Диниша зарабатывает себе на жизнь преподаванием чтения по Евангелию от святого Луки. Это был один из редких случаев, когда общенациональная нехватка чего-то преодолевалась национальным способом. По просьбе одного из лиссабонских издателей поэт Жуан ди Деуш, простой человек, не страдавший литературным снобизмом, написал «Материнский букварь», в котором излагался новый метод обучения чтению. Его почти детская простота способствовала быстрой востребованности у учителей, большинство из которых не имели литературной подготовки. В 1888 г. закон объявил эту книжицу «национальным методом». Когда автор умер в 1896 г., он был похоронен в лиссабонском монастыре иеронимитов, как это предусмотрено для крупных исторических фигур Португалии.

Материальное положение учителей было полунищенским. «Вам известно, сколько зарабатывает учитель начальной школы? — вопрошал Эса в 1872 г. — 120 000 эскудо в год, 260 реалов в день! А он должен питаться, одеваться, платить за жилье и почти всегда покупать для школы бумагу, карандаши, грифельные доски и т.п., на 13 монет в 20 реалов в день!» Годовая зарплата профессора тогда была 80 000 эскудо, преподавателя лиссабонского лицея — 400 000. Уровень подготовки приспосабливался к вознаграждению: из проинспектированных в то время 1687 преподавателей только у 263 обнаружились литературные познания, а среди них только 172 были признаны «усердными».

Согласно закону, школьное образование было обязательным, однако «ребенок в возрасте семи-десяти лет уже управляет волами, пасет скот, собирает дрова, переносит тяжести, пропалывает, помогает в поле. Ростом он с мотыгу, а работает как взрослый мужчина. Выходит из дома на рассвете, а возвращается на Троицын день». Это утверждал Эса, но решение, которое он предлагал, было вечернее обучение. «По вечерам поле ребенку заменит школа». Опыт вечернего обучения, предпринимавшийся неоднократно, дал результаты, только когда был солидарно поддержан городскими рабочими. А в поле потерпел провал.

Все эти факторы обусловили сохранение неграмотности на селе еще в разгар XX в. В 1900 г. совокупный показатель неграмотности все еще достигал 80%. Всего лишь пятая часть населения умела читать, ее образовывал средний класс собственников и отчасти городское население. В деревнях только молодые бедняки, которым очень повезло или которые обладали большим талантом, смогли преодолеть этот барьер. И не многие из них оставались на селе: они сразу же переселялись в города или эмигрировали в Бразилию, поскольку, как мы уже видели, заработная плата в Лиссабоне была в пять раз выше, чем в сельской местности.

Разрыв между городом и селом, таким образом, стал больше, чем прежде. Деревня с ее неизменными привычками, песнями, предрассудками, методами лечения из книг Петра Испанского стала любопытной темой для ученых и поводом к вдохновению для писателей. Большой успех имел роман Жулиу Диниша «Воспитанницы господина настоятеля», опубликованный в приложениях к одной из газет города Порту (1866): он показывал здоровую жизнь на селе, добрые чувства сельских жителей и то, как прогресс проникал к крестьянам благодаря молодому медику, сыну земледельца среднего достатка. В книге нищете посвящено всего пять строчек. «В это время ее привлекли к окну детские голоса. Это были четверо почти голых ребятишек, которые окружали бедную худую женщину в лохмотьях. А дети, несмотря на свою наготу и бледные лица, смеялись и играли возле матери, у которой не было для них даже куска хлеба». Автор выражает озабоченность: «Волна прогресса быстро приближается. Скоро она затопит поля. Поспешайте те, кто еще не успели ознакомиться со старинными обычаями».

Многие испытывали в то время такое же чувство; и тогда начался сбор старинных песнопений, легенд, рецептов. Этнография в последней четверти XIX в. стала одной из модных наук. Нечто подобное происходило также во всей Европе, но там эта наука уже продвинулась значительно дальше.

 

Изящные искусства

 

Развитие искусства отражало трансформацию общества и экономики.

Первый период, до победы войска либералов, характеризовался бедностью и косностью. Государство, нестабильное и испытывающее постоянный бюджетный дефицит, не сумело завершить строительство дворца Ажуды, который стал первым большим королевским дворцом, с тех пор как в XVI в. Мануэл I повелел возвести дворец Рибейры. Неуверенные богачи не вкладывали свои состояния в крупное строительство. Даже церковь, которая всегда вела в Португалии масштабное строительство, тогда строила меньше зданий. На севере, где религиозный дух народа был более сильным и шел поток пожертвований, продолжалось возведение некоторых крупных зданий для набожных людей и в значительной мере сохранялась традиция ремесленничества. Направление официальной архитектуры оставалось унаследованным от эпохи Помбала; она олицетворяла неоклассические сдержанность и прочность. Заметных скульпторов не было. Среди художников имелось выдающееся имя — Домингуш Секейра, пример гениальности, которая оказалась способной реализовать себя, несмотря на многочисленные жизненные трудности.

В отношении первых двадцати лет либерализма — это был период политической борьбы, продолжавшийся вплоть до Возрождения (1834— 1851), — следует больше использовать выражение «искусство в Португалии», нежели «португальское искусство». Победившее общество утвердилось, как могло, на руинах побежденного. Самым примечательным и впечатляющим примером этого явилось возведение замка Пена королем Фернанду, супругом Марии П. Дон Фернанду был немцем, художником, романтиком, культурным человеком. Вскоре после прибытия в Португалию он приобрел руины монастыря ордена Св. Иеронима на вершине горы в Синтре и начал строительство замка, в котором попытался объединить все то, что, по его мнению, было прекрасным: смутные воспоминания о феодальных крепостях, адаптация части монастыря Христова в Томаре, арабские штрихи, украшения мануэлину — все это слилось в общем чертеже, и в результате сооружение издали кажется иллюстрацией германской легенды. Автором проекта (в той части, в которой им не был сам дон Фернанду) был другой немец, военный инженер барон Эшвеге. Этот объект стал, таким образом, одновременно иностранным и национальным, подчеркнуто националистическим. Принц-консорт утверждал, что любит Португалию в качестве своей второй родины. Несмотря на это, замок нельзя считать просто импортированным, ибо он как никакой другой выражает тенденции той эпохи. Это главный монумент, возведенный в Португалии в середине XIX века, а также самый выразительный пример тенденции, которую ныне именуют «возрожденческой»[163], другими словами, намеренным воскрешением прежних вкусов.

Пробуждение готики было не только португальским явлением; это один из элементов европейского романтизма, и он проявлялся не только в архитектуре, но и в исторических романах, в декоративном искусстве и даже в политике (романтический муниципализм связан со средневековыми пристрастиями). Новое общество не завоевало собственного архитектурного стиля, но и не согласилось продолжать старые тенденции; исторический или воображаемый исторический стиль послужил ему, таким образом, чтобы выразить разрыв с предыдущей эпохой. С другой стороны, готические эффекты удивительно подходили для отождествления новой власти — «феодализма денег». Капиталист Жозе Мария Эужениу приказал построить готические конюшни и окружил зубчатыми стенами свое поместье Пальяван. Одним из самых важных событий в этом возрождении готики стала реставрация крупных монументов, таких, как монастырь Баталья и монастырь иеронимитов. За ними не следили длительное время, и в результате они оказались полуразрушенными. Особенно показателен пример монастыря иеронимитов: проект разработали итальянцы, которых очень ценили как художников декораций для оперных постановок. Они взяли на себя реконструкцию, включавшую возведение крупной башни в романтическом стиле и в английском духе. Но поскольку эти итальянцы были сценографами, а не инженерами, то башня рухнула и убила находившихся там рабочих.

Наряду с неоготическим стилем практиковались стиль неомануэлину (отель в Бусаку, 1888), неомавританский (железнодорожный вокзал на лиссабонской площади Россиу, 1887; арена для боя быков Кампу-Пекену, 1888), неоромантический (особняки на проспекте Авенидаж-Новаш с фасадами, украшенными арками, которые были скопированы с «Домус муниципалис» в городе Браганса) и др. Эти комбинации, в которых смешивалось старое и современное, сохранялось до начала XX в., но ни одна из них не смогла укорениться. К концу века начало ощущаться желание «подлинно португальского» стиля, и внимание художников обратилось на обширные пустыри в провинции. Так появилась идея «португальского дома» Рауля Лину, а с ней и претенциозно традиционный стиль с карнизами вдоль черепичных крыш, с жалюзи на окнах, изразцами, внутренними двориками. Критики проявили чрезмерную строгость к новой тенденции, но она была воспринята буржуазией, и по всей стране начали строить много жилых домов с изогнутыми навесами и выступающими камнями, которые стремились выглядеть «по старинной португальской моде».

По мере оживления экономической жизни в последней четверти века творческое движение усилилось и позволило выявить некоторых крупных художников: в области ваяния — Суариша душ Рейша, который учился в Париже и Риме и чье самое знаменитое произведение «Изгнанник» считается шедевром португальской скульптуры XIX в., и Тейшейру Лопиша, создавшего уже в конце столетия произведения, которые говорят о нем как о крупнейшем скульпторе своего времени. Однако буржуазному обществу нужно было больше картин, нежели скульптур, и этим объясняется появление многочисленного поколения крупных живописцев: это Силва Порту, Маркиш ди Оливейра, Энрики Поузан, Мальоа, Кондейша, Карлуш Рейш, Колумбану. Главным источником доходов художникам служили заказы портретов — чествование себя, — выставлявшихся в особняках. Колумбану, крупнейший из этих художников, был гениальным портретистом.

Только представители верхнего слоя буржуазии могли позволить себе иметь полотна таких мастеров, которые стали знаменитыми еще при жизни, но они очень жаловались на нехватку покупателей и обращались к государству, которое с тех пор постоянно обвиняли в отказе защитить художников. Но было и одно исключение: Рафаэл Бордалу Пиньейру, карикатурист и скульптор-керамист. Его работы, тысячами экземпляров воспроизведенные в литографиях, ценились в народе и превратились в самое эффективное средство критики буржуазного общества; они воспринимались гораздо лучше, чем «Шипы» («Farpas») или «Коты» («Gatos»), в которых Рамалью Ортиган и Фиалью ди Алмейда пытались прибегать к такой же критике с помощью литературных текстов. В 1855 г. Бордалу Пиньейру основал в Калдаж-да-Раинья фабрику по производству керамики. Используя образцы, которые ему подсказывало воображение, и опираясь на поддержку талантливых португальских рабочих-ремесленников, он создал многие тысячи произведений, и благодаря ему это искусство вошло в дома народа, сделав его популярным. Единственным почти обязательным произведением искусства в скромном доме была тарелка на стене или сатирическая безделушка на комоде — фигурка аббата, солдата или прачки.

В культурных кругах такие произведения воспринимались не слишком серьезно, но это не мешало их быстрому распространению; бывшие работники фабрики или просто подражатели продолжали изготавливать и после Рафаэла Бордалу Пиньейру «посуду из Калдаж-да-Раинья», и именно по его примеру возникли многие другие центры производства декоративной керамики, которые служили удобным средством открытия талантов, не учившихся в школе. Это были «самые подлинные, самые прекрасные, самые трогательные и выразительные произведения искусства XIX в.», — отмечал Рамалью Ортиган.

 

Поколение 70-х годов

 

Историки литературы придают большое значение движению обновления идей и художественных стилей, развернувшемуся в Португалии между 1860 и 1880 гг.

Такое внимание объяснимо, поскольку во главе этого движения выступали крупнейшие португальские писатели XIX века: Антеру, Эса ди Кейрош, Рамалью Ортиган, Оливейра Мартинш, Теофилу Брага (именно к этому ядру, расширенному за счет еще нескольких имен, приклеился ярлык «поколения 70-х»). С точки зрения эффективного политического вмешательства, и прежде всего достигнутых результатов в эволюции идей и учреждений, значение поколения 70-х было почти нулевым. Любопытный факт: из образовывавших это поколение людей наибольшее влияние на развитие политических событий оказал как раз тот деятель, который с литературной точки зрения был самым посредственным, — Теофилу Брага.

Так называемое движение поколения 70-х начиналось в городе Коимбра и вначале носило характер протеста против архаичной дисциплины в местном университете. Сам Теофилу рассказывает, что ректор стал весьма ненавистным, заставляя студентов носить застегнутую одежду и чулки выше колен, ложиться спать по звону колокола. В то время эти молодые люди читали «Происхождение христианства» Ренана, «Историю Франции» Мишле, поэмы Виктора Гюго и были знакомы, хоть и сумбурно, через французские переводы или просто по цитатам, с философским мышлением Гегеля. Клерикальная дисциплина Коимбрского университета была для них, таким образом, отвратительным пережитком прежних тираний. Вот почему на торжественной церемонии в 1862 г., как только ректор начал произносить речь сакраментальными словами «Академическое юношество!», студенты повернулись к нему спиной, толпой вышли из зала и подняли шум в университетском дворе.

Политические газеты восприняли это со всей серьезностью. Буржуазное сознание почувствовало беспокойство, ибо университет и дисциплина, которая должна была в нем царить, являлись некой будущей гарантией установленного порядка. Общественное мнение осудило студентов, а один из них (юноша по имени Антеру ди Кентал, который пользовался огромным авторитетом среди коллег) заявил о себе манифестом, в котором объяснял причины этих действий. «Чего хотят студенты университета? Справедливости! Луча солнца также и для нас, этого солнца свободы и прогресса, которое сияет на протяжении всего века и только нас оставляет во тьме прошлого. Мы хотим места на пиру либеральных гарантий, которое нам причитается, ибо эта свобода стоила крови нашим родителям, — нашей крови!».

Горячее, но нечеткое устремление этого манифеста — «солнце свободы», «прогресс века» (подразумевается — в Европе) — станет затем одной из особенностей поколения 70-х, идеалистического, революционного, литературного, но в основе своей весьма далекого от конкретных проблем португальского общества.

Как раз в чисто литературном плане и заставила себя почувствовать деятельность этой группы. В 1865 г. Антеру ди Кентал опубликовал сборник поэм «Современные оды», включив в него обращение в прозе (затем изъятое во втором издании), в котором отмечал: «Современная поэзия — это голос Революции, ибо Революция — это имя, которое жрец истории — время уронило на пророческое чело нашего века». Далее он предупреждал, что слово «революционер» не будет казаться поэтическим литературным весталкам, хранящим и культивирующим искусство ради искусства. Именно это спровоцировало появление знаменитого «коимбрского вопроса» — чисто литературную полемику, вызвавшую потоки чернил. С одной стороны, находились посвященные во главе с пожилым Антониу Фелисиану ди Каштилью, а с другой — молодежь из Коимбры, и они обменивались торжественно осуждающими друг друга брошюрами, причем первые отстаивали то, что они считали культом литературной красоты, в то время как вторые нападали на условные ценности косной поэтической камарильи. Полемика продолжалась долго, в ней использовалась ожесточенная, острая критика. Чтение этих брошюр показывает нам сегодня главным образом одно: никакая из реальных проблем, ни одно препятствие, которые тормозили и затрудняли прогресс народа Португалии, не получили столь широкого резонанса в интеллектуальных кругах, как эта академическая перебранка о литературной моде.

Антеру ди Кентал заметил, наконец, слабое место в этом доктринальном споре, оторванном от реальности, и захотел снова начать жизнь с практического опыта. Несколько месяцев он работал в национальной прессе, изучая ремесло типографа, а потом поехал в Париж, чтобы работать там по этой профессии. Он объясняет свое решение весьма показательно: «Я так долго отчаивался без причины и уставал, не работая, что захотел, наконец, приобрести этими высшими усилиями чудесное право абсолютно сознательного отчаяния. Хочу, чтобы факты оправдали усталость моего сердца или чтобы они сразу же возродили его снова». Он съездил также в Соединенные Штаты, где наблюдал последствия влияния промышленной цивилизации на человека. В Лиссабоне он расширил свои контакты, и в маленький кружок, собиравшийся в квартире, где он проживал с Батальей Рейшем, входили люди без университетского образования, вроде Оливейры Мартинша, приобретшие культуру в условиях трудной жизни, или Жозе Фонтаны, социалиста швейцарского происхождения, который тоже был самоучкой. В эту группу под названием «Вечеря» (Cendculo) входили также некоторые товарищи Антеру по Коимбре, и литературная болтовня продолжала оживлять часть дискуссий. «Никогда еще в Португалии не расточалось столько остроумия, фантазии, способности импровизировать, столько юмора и комизма», — напишет позднее Рамалью Ортиган.

Но наступил 1871 год. Падение Второй империи и Парижская коммуна взбаламутили политические круги. Социализм начинал переходить из царства утопии в мир угрозы, и возможность изменения государственного строя многим казалась реальной. Усилия, предпринятые группой «Вечеря», позволили организовать цикл конференций в Лиссабоне, в помещении казино. В соответствующей программе излагалась следующая цель: «изучать условия политической, экономической и религиозной трансформации португальского общества».

Правительство запретило проведение конференций, и люди из «Вечери» попытались вызвать крупное движение протеста, но это у них не вышло. Сам Эркулану, чье мнение захотели выслушать, проявил большую уклончивость. И это стало последним важным эпизодом «поколения 70-х». Люди, которые поначалу принадлежали к нему, разбрелись, и стало невозможно определить какую-либо форму программного или идеологического единства между их выступлениями и дальнейшим влиянием на жизнь Португалии. Это движение родилось в элитной среде, вдохновлялось зарубежными течениями мысли, появившимися совсем в других обстоятельствах, чем в Португалии, и исчерпало себя так же, как началось: группа из одиннадцати интеллектуалов, которые сами именовали себя «Побежденными жизнью», стала каждую неделю ужинать в отеле «Браганса», где с веселым пессимизмом подробно обсуждала национальные проблемы.

Термин «поколение 70-х» может вместе с тем восприниматься в более широком смысле. Маленькая группа друзей Антеру в городе Коим-бра — это вовсе не изолированное вторжение таланта. Не только в поэзии и романах появились тогда авторы исключительного таланта. Во второй половине XIX в. процветало культурное творчество, которое имеет прецедент только в XVI столетии и которое быстро пошла на спад в начале следующего века.

Успехи достигнутые в этот период в области археологии, истории, права, медицины, географии, лингвистики до сих пор во многих случаях еще не превзойдены. В ту эпоху были созданы многочисленные научные общества, стали выходить журналы, уровень авторов которых удивляет нас и по сей день, а также были основаны объединения культуры и досуга, которые стремились заменить то, что не обеспечивали государственные учреждения.

Причины этой интенсивной деятельности отчасти объясняются тем обстоятельством, что университетское образование освободило самые широкие социальные слои после либеральной революции. Но многие из вдохновителей культуры той эпохи и даже некоторые крупные исследователи были самоучками. Социальная мобильность, вызванная заменой старого режима новым обществом, вероятно, находилась у истоков интенсивности культурных движений XIX века.

 

 

Последняя империя

 

Последний проект империи

 

Могла ли Португалия по-прежнему жить как независимая страна после получения независимости Бразилией?

«Тот, кто размышлял об этом, приходил к выводу, что все должно было закончиться», — заявлял Оливейра Мартинш. Это обобщение чрезмерно, потому что были и такие, кто, размышляя, делал заключение, что это был благоприятный случай, чтобы начать снова. Моузинью да Силвейра думал, что «последствия обретения независимости Бразилией могли стать гораздо более плодотворными, нежели ее открытие». Португалия могла бы «на практике воспользоваться жизненно важными ресурсами, которые она имеет в колониях». Однако не такой была идея мыслящего большинства. С экономической точки зрения Бразилия служила основой жизни Португалии; с точки зрения коллективного сознания это было последним поводом для национальной гордости, это было масштабное величие, которое оправдывало португальскую нищету и незначительность. Думать о Португалии без Бразилии было равнозначно тому, чтобы представлять себе корень без дерева; будущее показалось бы непонятной тихой смертью. «Звенели по всей Португалии колокола по усопшим» — это еще одна фраза Оливейры Мартинша. Идея иберийского объединения возникала, как это уже было после Алкасер-Кибира, в качестве возможного и удобного решения португальской проблемы.

Сентябрьская революция 1836 г., однако, поставила вопрос в новых терминах: Бразилия потеряна? Тогда решением будет создание другой Бразилии. Территориальная база для этого уже имелась. Это владения на африканском побережье. Программа была сформулирована в докладе от 10 декабря 1836 г. «Для оценки того, что собой представляют заморские владения Португалии, мы не должны рассматривать лишь нынешние, но также и те, которые таковыми могут стать. Состояние, в котором они сейчас пребывают, вызвано не только плохим правительством в метрополии, но и тем, что оно уделяет внимание почти исключительно Бразилии. Африканцев захватывали и отправляли через Атлантический океан, чтобы сделать богатой огромную страну, жители которой противились цивилизации. [...] В заморских провинциях имеются богатые месторождения золота, меди, железа и драгоценных камней. [...] В Африке мы можем возделывать все то же самое, что выращивается в Америке. [...] Для этого необходимы только промышленность, применение ее капиталов, новые организации, и через несколько лет мы получим великие результаты».

Начиная с этого времени проект создания новой африканской империи и координации экономик метрополии и заморских владений постоянно находился в повестке дня деятельности государства.

Португальские владения в Африке ограничивались в то время маленькими поселениями на побережье и в зонах, легко доступных для выхода к морю. Португальцы обосновались там с эпохи Великих географических открытий, однако ориентация эмиграции на Бразилию и трудности адаптации к африканскому климату воспрепятствовали тому, чтобы поселения увеличивались и распространялись во внутренние районы, как это произошло в Бразилии. В городе Луанда, основанном португальцами в 1575 г., средняя продолжительность жизни белого человека была меньше десяти лет; до середины XIX в. ни один родившийся там белый ребенок не смог выжить.

Когда возник португальский проект создать из поселений упрямцев империю в Африке, европейское колониальное движение находилось на подъеме. В начале века английские фабрики перерабатывали около 50 млн. фунтов хлопка-сырца в год; в 1890— 1895 гг. этот показатель увеличился до 700 млн. фунтов. А в Африке обнаружились великолепные условия для плантаций хлопка. Таким образом, португальская экспансия в Африке была вынуждена жестко конкурировать сначала с Англией, а позднее с другими державами, заинтересованными в экономической эксплуатации этого континента. Один из самых заметных фактов в португальской истории XIX в. состоит в том, что в этой борьбе между великими Португалия смогла отстоять свои права на участие в разделе и, несмотря ни на что, получила в нем столь большую долю.

 

Отмена рабства

 

Нападки англичан начались по поводу необходимости отмены рабства. Энергия паровых машин позволила в Англии обходиться без труда рабов; в переходный период труд женщин и детей обеспечивал рабочую силу, даже более дешевую, чем у рабов, да еще с тем преимуществом, что предпринимателям не было необходимости обеспечивать ее жильем. Именно в ту эпоху, когда детей использовали на работе в шахтах, поскольку они были способны трудиться в более узких галереях, нежели взрослые, филантропы английского капитализма развернули международный крестовый поход за отмену рабства в других странах; этот крестовый поход помимо очевидной моральной заслуги был полезным с той точки зрения, что сумел воспрепятствовать опасной конкуренции со стороны регионов, в которых эта система продолжала применяться, после того как в Англии она была отменена.

Антирабовладельческая борьба не ограничивалась принципиальными заявлениями, она имела своими прямым последствием насаждение английского суверенитета в тех местах, где власти Англии считали, что торговля неграми подавлялась недостаточно сильно. Продолжение торговли рабами могло бы иметь, таким образом, в качестве последствия утрату колоний. Правительство, вышедшее из Сентябрьской революции, действовало, вооружившись реалистическим идеализмом, запретив в 1836 г. импорт и экспорт рабов в колониях к югу от экватора. Эта мера вызвала громкие протесты; говорили, что со времен вторжений варваров нанесенный Португалии ущерб не был столь большим. Хватало и красноречивых моральных аргументов: мол, именно рабство предоставляло чернокожему полезные навыки для работы, которые обеспечивали ему пропитание, поэтому покончить с этим явлением якобы означало закрыть единственную дверь, через которую бедный абориген мог перейти из варварства в цивилизацию. Но декрет был сохранен, и после перехода к «Возрождению», одна за другой принимались законодательные меры, вплоть до закона 1869 г., который окончательно отменил статус раба. Случаем, взволновавшим общественное мнение Португалии, стало происшествие с французским судном «Шарль и Жорж». Оно было задержано в Мозамбике по требованию Англии. Португальские власти обнаружили в трюмах сотню негров; некоторые из них были связаны веревками, и все утверждали, что были захвачены против своей воли. Капитан барка был задержан, на судно наложили арест, и его привели в устье реки Тежу. Однако вмешалось французское правительство, потребовав немедленного освобождения и выплаты компенсации под угрозой военной акции эскадры, пришедшей в Лиссабон. И правительству пришлось пойти на уступку.

 

Вопрос об устье реки Заир

 

Именно в связи с проблемой рабства возник первый конфликт с Англией.

Англичане обвиняли португальцев в том, что они не противодействуют рабству в портах к северу от Луанды (в Амбрише, Молембу и Кабинде). В 1855 г. лиссабонское правительство приказало разместить войска в этих пунктах, которые до тех пор оставались заброшенными, и в таких условиях были возможны тайные погрузки негров на суда. Однако Англия заявила протест против оккупации. Речь шла о зоне, близкой к устью реки Заир, считавшейся в то время стратегическим ключом, владение которым позволило бы экономически доминировать в большой части Африки к югу от экватора. Дискуссия «по вопросу об Амбрише» длилась годами, и Англия, в конце концов, согласилась со свершившимся фактом в обмен на отказ Португалии от новых оккупации в этом регионе. Английские крейсеры получили возможность остаться, дабы контролировать перемещения португальцев.

Начиная с момента Франко-прусской войны 1870 г., спор об Африке вступил в активную стадию. Образование Германской империи изменило политический баланс в Европе, и державы стали пытаться усилить свои позиции с помощью крупных владений в Африке. Так, маленькая Бельгия с ее растущим населением и развивающейся промышленностью, имевшая Бисмарка в качестве соседа, бросилась создавать империю, выбрав для этого бассейн реки Конго. Гонка за владение устьями рек стала тогда похожа на спортивное состязание; Стэнли во главе экспедиции на службе у бельгийцев достиг этого региона в июле 1881 г. Но столкнулся с неприятностью: итальянец Бразза, возглавлявший французскую экспедицию, прибыл туда первым. Поскольку французский флаг находился на правом берегу, бельгийцы подняли свой флаг на левом. Так родились два города — Браззавиль и Стэнливиль, и оба в местах, где в течение длительного времени осуществлялся португальский суверенитет.

После этого позиция Англии в отношении португальцев изменилась. С британской точки зрения, поскольку суверенитет над зоной устья реки Заир оказался утрачен англичанами, было лучше, чтобы этот район оставался в руках Португалии — не обладавшей большой силой страны-союзницы. В 1884 г. Англия и Португалия согласились подписать Заирский договор, который признавал за Португалией суверенитет над обоими берегами, но обеспечивал свободу международного плавания и сохранял преимущества за англичанами.

Другие заинтересованные стороны выступили с протестами, ибо сочли этот договор маневром англичан, воспользовавшихся старыми правами португальцев на доминирование в устье реки Заир, чтобы воспрепятствовать таким образом доступу к морю тем, кто успел обосноваться во внутренних районах. Договор так и не был ратифицирован, и Португалия предложила обсудить этот вопрос на международном совещании с участием всех заинтересованных сторон. Такой встречей стала Берлинская конференция (1884- 1885).

 

Дата: 2018-12-21, просмотров: 415.