Берлинская конференция и карта розового цвета
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

В Берлине собрались представители не только стран, которые были заинтересованы в решении вопроса Заира. Кроме этих заинтересованных, в число которых входили представители Португалии, Франции, Бельгии и Англии, присутствовали также представители Германии, Австрии, Дании, Испании, Италии, Голландии, Швеции, Норвегии, Турции и даже Соединенных Штатов. Фактически конференция не собиралась обсуждать какой-то определенный конфликт, а была намерена ввести правила европейской игры в отношении Африки.

С португальской точки зрения, самым важным стало решение, освятившее принцип «действительной оккупации». «Державы, подписавшие данный акт, признают обязательство обеспечивать на занятых ими на побережьях африканского континента территориях существование достаточной власти, чтобы заставить уважать приобретенные права». Выражение «заставить уважать» означало навязать господство с помощью оружия. Американский представитель впервые поднял тогда вопрос о «праве расы аборигенов располагать своей судьбой и своей землей, доставшейся ей в наследство». Но это была тема, которая находилась столь далеко от государственных деятелей, озабоченных иными проблемами, что она даже не заслужила обсуждения.

Традиционные аргументы португальцев об их предшествующем освоении континента и падранах времен Мануэла I оказались похоронены. Право на обладание Африкой необходимо было доказывать нынешними владениями, подтвержденными военными гарнизонами, а не историческими фактами. Португалия согласилась играть по новым правилам и устремилась к действительной оккупации регионов, находящихся между Анголой и Мозамбиком, которые, как она считала, принадлежали ей исторически. Так народился новый национальный проект — «карты Африки розового цвета»[164].

Это выражение, которое затем приобрело иронический смысл, возникло потому, что карта-приложение к договору 1886 г. между Португалией и Германией была помечена таким цветом. Датированная тем же годом, но предыдущая аналогичная карта была приложением к португало-французской конвенции; дабы французы с ней согласились, пришлось уступить им район Казаманса в Гвинее. Но ни одна из них не была первой. Их источником была та карта, которую Лиссабонское географическое общество включило в 1881 г. в манифест, обращенный к португальскому народу с предложением общенациональной подписки для создания «распространяющих цивилизацию поселений на территориях Африки, находящихся в португальском владении и прилежащих к ним». Возникшее в 1875 г., Географическое общество являлось инициативой интеллектуалов, интересовавшихся африканскими проблемами; некоторые из них были историками, и именно из истории они почерпнули идею этого плана. Действительно, он пришел издалека. Еще в XVI в. Диогу ди Коуту предложил основать империю от Индийского до Атлантического океана. В XVIII столетии посол Луиш да Кунья приказал составить в Париже географическую карту с этим проектом и направил ее правительству в Лиссабон. Португальские правители в 1884 г. сочли, что появилась возможность перейти от идеи, содержавшейся в географической карте, к практике.

Однако Англия, узнав о карте — приложении к договору с Германией, тут же заявила протест. Раскрашенная зона включала, как говорилось в протесте, «регионы, в которых. Англия имеет исключительные интересы». Этими регионами были приблизительно те, которые сегодня образуют Родезия[165] и Замбия. Ибо у англичан тоже была своя карта розового цвета: огромное владение, простиравшееся от Египта до мыса Доброй Надежды («план от Мыса до Каира»). А осуществление обоих проектов — португальского и английского — было несовместимым.

Это стало крупнейшей битвой португальской дипломатии в XIX в. Португальцы продолжали приводить аргументы, ссылаясь на исторические права, превращенные в действительную оккупацию, доказательством которой служили руины старых крепостей. В одном документе, который стал знаменитым, англичане ответили, что крепостные руины свидетельствуют лишь о разрушенных суверенитетах. Но пока шел спор между правительствами, Португалия предпринимала в Африке серьезные усилия по военной оккупации. В последовательных операциях из Анголы и Мозамбика португальцы проникали во внутренние районы Африки. Когда начался 1890 г., передовые точки этого встречного движения находились уже недалеко друг от друга.

 

Ультиматум

 

Утром 11 января 1890 г. нота Англии потребовала от лиссабонского правительства к вечеру того же дня распорядиться о выводе португальских войск из долины реки Шири. Ответа дожидался крейсер, и правительство пошло на уступки.

Этот ультиматум стал одним из действительно важных фактов в истории Португалии конца XIX в. Развитие португальской политики в Африке в условиях постоянного вызова со стороны могущественных стран захватило и увлекло общественное мнение. Эта официальная политика сумела заручиться огромной национальной поддержкой. Никто ее не оспаривал, а оппозиция выступала с заявлениями в том смысле, что делается меньше необходимого. Поэтому ультиматум вызвал в Португалии широкий и болезненный отклик. Широкий резонанс вызвала «Ода Англии», сочиненная Жункейру, в которой противопоставлялись цели английской и португальской колонизации.

О пьяная Англия, о циничная бесстыдница,

Что дала ты неграм и рабам?

Ситец и лицемерие,

Евангелие и огненную воду,

Поделив по всему темному континенту

Саван Христа на хлопковые трусы.

Эса ди Кейрош, служивший тогда в консульстве Португалии в Париже, писал своему другу Оливейре Мартиншу: «Я не уверен, что следует думать о возрождении патриотизма, но эти возгласы, этот креп на лике Камоэнса, призывы к академиям всего мира, этот героический отказ от кашемира и кованого железа, эти драгоценности, жертвуемые дамами Родине... это возрождение коллективной идеи, весь этот сентиментальный многословный шум, в котором учащийся лицея и мелкий негоциант, как мне кажется, вдруг взяли на себя командование старым португальским галеоном. [...] Этот умный патриотизм привел к тому, что в редакциях больше не желают получать английские газеты (!), учителя не хотят более преподавать английский язык, а импресарио — ставить в своих театрах английские пьесы, владельцы отелей не желают, чтобы в их номерах останавливались англичане; все это кажется мне выдумкой англичанина Диккенса». Однако чувство юмора не помешало ему разглядеть глубокое содержание этой реакции португальцев: «Думается мне, что никогда еще не было подобного момента, чтобы современная Португалия так очнулась и взбодрилась». «Или я слишком наивен, или действительно несколько тысяч человек в Португалии желают чего-то иного, сами не зная чего».

Сам Эса признавался, что не знает, что мог бы себе пожелать, и просил в своем послании Оливейру Мартинша написать статью, чтобы «разъяснить» это. В то же самое время в театре «Алегрия» не хватало мест на актуальный спектакль под названием «Подлость»; этим словом именовали ультиматум и всю политику монархии, которую считали ответственной за провал великой африканской мечты. Для финала Алфреду Кейл сочинил воинственный патриотический марш, а автор комедий Лопиш Мендонса, военно-морской офицер и член академии, написал слова: «Возвысьте ныне снова величие Португалии!» Мелодия, напоминавшая «Марсельезу», хорошо запоминалась и придавала мужество, и народ выходил на улицы, чтобы спеть новый патриотический гимн. Путь к возвышению нового величия был гораздо более ясным для мелкой буржуазии, чем для консула в Париже: он назывался Республика.

 

1910-1974

Республика

 

Республиканское движение

 

Происхождение республиканской идеи в Португалии можно проследить вплоть до периода радикальных идеологий 1820 г. В период между 1848 и 1851 гг. эти идеи распространяются все больше под влиянием французской революции 1848 г. и вследствие протеста против тех жестоких методов, с помощью которых монархия ликвидировала Пату-лею (при участии иностранных войск); самым значительным фактом этого первого республиканского проявления стала публикация газет «Република» и «Эку дуз операриуш» — первых ежедневных периодических изданий республиканского и социалистического толка в стране, и особенно «Эштудуш собри а Реформа эн Португал» («Штудии о Реформе в Португалии») Энрикиша Ногейры (1851). Но речь в них шла об идеологических симпатиях первых маленьких группировок, не имевших большого отклика в народе. Только около 1870 г. республиканизм предстал в качестве великого выбора для решения политической проблемы Португалии, потому что лишь в этот период совпали внешние и внутренние условия: европейский пример (провозглашение республики в Испании в 1868 г. и во Франции в 1870-м), наличие поколения, получившего образование в университетах, подготовленного политически, сформированного в ходе длительного мирного периода и поэтому пресыщенного миром, а также нарождающегося среднего класса, особенно в крупных городах.

К чему стремилось республиканское движение?

Конечно, к республике. Но не более того. А также к перемене в руководящих кадрах и политического стиля, что стало бы результатом этого. Республика была стремлением, а не четким проектом. Монархисты чувствовали это и обвиняли республиканцев в отсутствии программы. Некоторые наиболее прозорливые республиканцы признавали это, но считали, что иначе и быть не может. В 1905 г. умный и убежденный республиканец Базилиу Телиш писал: «По какому праву требуют от Республиканской партии ее программы? Монархия в Португалии — это некомпетентность, бесстыдство, гнет. Ясно, что этим трем догматам могли противопоставить лишь милосердие те люди, которые видели не идеи для борьбы, а только преступления, которые необходимо наказать: скорое свержение режима». Не отдавая себе в этом отчета, данная фраза указывает на самую большую слабость движения: люди не видели идей, с которыми следует бороться. Они не видели их, потому что основные идеи монархии не отличались от их собственных: капитал, собственность, свобода, Родина. Однако в то время уже были люди и с иными идеями. Швейцарский рабочий Жозе Фонтана, осевший в Португалии и сыгравший здесь важную роль в первом социалистическом движении, устал объяснять, что в его стране уже существует республика, но это ни на гран не изменило положения трудящихся. Вопрос не в том, говорил он, чтобы менять политический режим; менять надо режим экономический. Однако республиканцы не хотели идти по этому пути, и с самого начала республиканская пропаганда отдалилась от структурных проблем. Это было вовсе не циничным выбором, а неизбежным следствием силы социальных факторов, которые лежали в основе движения: республиканское поле было засеяно «Возрождением», и именно только что появившиеся буржуазные слои или те, которые были на пути к обуржуазиванию, народившиеся из фонтизма и продолжительной стабильности, служили благоприятной средой для республиканских аргументов.

Аргументы были не сложными; в основном — это патриотизм и антиклерикализм.

Первую мощную волну патриотической пропаганды подняло в 1880 г. трехсотлетие со дня смерти Камоэнса. Не кто иной, как республиканцы проявили в этом инициативу, и эта странная идея превратить Камоэнса в выдающуюся личность республики проясняет многое: это идея эрудитов, родившаяся в голове профессора португальской литературы на Высших курсах филологии, Теофилу Браги. По его мнению, Камоэнс олицетворял собой Родину; очевидно, он символизировал и республику.

Празднования прогремели по всей стране. Самой торжественной церемонией стало чествование Нации, представленной аллегорическими платформами и статуей великого поэта. Впереди шествия двигалась платформа пожарных-добровольцев с блестевшими на солнце инструментами; самопожертвование пожарных, рискующих жизнью ради сохранения от огня чужой собственности, хорошо оправдывало их первенство. Затем следовал огромный галеон эпохи Великих географических открытий с крестами Христа и распущенными парусами. Потом — движущаяся платформа, представляющая торговлю и промышленность (одна на двоих); на ней не было ни машин, ни рабочих, а лишь высокая городская триумфальная арка. А вот сельскохозяйственная платформа была оформлена в другом вкусе: как утверждает одно из сообщений, «она имела очаровательный крестьянский вид». Однако самой сенсационной стала колесница, посвященная колониям: ее украшали «африканское и азиатское трофейное оружие, дикие идолы в странных и экстравагантных позах, с живописной оригинальностью». Оформил колесницу крупнейший художник того периода — Колумбану. Затем следовал макет большого готического замка в честь «нашего старинного рыцарства», и сразу за этими выдающимися стариками шли герои будущего: курсанты Военной школы с украшенной по-военному колесницей. Но к кортежу не были допущены ни один ученик и ни одна школа. Парад завершался колесницей прессы: «статуя Гуттенберга горделиво возвышалась среди украшений».

Такие символы, как народ, прогресс, станок, наука, строительство, не фигурировали, как и общественные работы. Потому что именно таким был символический язык публики, которой предназначался этот спектакль: Камоэнс, галеоны, трофеи, колонии, чернокожие, солдаты, герои, прелести сельской жизни. И партия говорила как раз на том языке, который был наиболее понятен.

Другим основным элементом пропаганды служил антиклерикализм. В отличие от патриотизма он не привлекал сторонников, а сокращал их число; наносил ущерб восприятию движения в провинции, а также среди женщин, живших и в провинции, и в городах. Однако это тоже должно было быть именно так. С одной стороны, существовало якобинское наследие 1820 г., а с другой — последствия философской деятельности менторов движения. Главный выразитель позитивизма в Португалии — Теофилу Брага был председателем первого республиканского правительства. А антиклерикализм — это воинствующий позитивизм; апостолы «позитивного государства» видели в представителях «метафизического государства», то есть в духовенстве, опасных противников. Именно это теоретическое противоречие, больше чем практическая необходимость, привело к серьезному конфликту республики с католическими церковнослужителями уже в 1910 г.

В 1890 г. потрясение, вызванное ультиматумом, ознаменовало новый этап в популяризации идеала республики. Оптимистический патриотизм потерпел крупное поражение. Ответственность за это возложили на правительство и прежде всего на короля. Вынужденная уступка силе Англии рассматривалась как акт национального предательства, порожденный коррупцией: не кто иной, как король и его камарилья сговорились с англичанами. Горячая сила патриотизма превратилась тогда в мощный ветер, который наполнил парус Республиканской партии. Уже на следующий после ультиматума год, 31 января, в Порту вспыхнуло восстание, подавление которого было кровопролитным и принесло делу республики ее первых мучеников.

До 1910 г. постоянно уменьшался первоначальный дисбаланс между политическими силами монархии и республики, первые — образованные административной иерархией, духовенством, собственниками, офицерами, людьми из провинции и высшими слоями городской буржуазии, а вторые — интеллектуальной энергичной и боевитой «элитой», большинством журналистов, студентов, сержантов, частью представителей городского среднего класса, рабочих. Разложение режима ротации усилилось; политические игры вызывали доверие; многим людям стал очевидным тот факт, что переход правительства из рук прогрессистов в руки «возрожденцев» или наоборот не решал ни одной проблемы. Почти до своего конца монархия соблюдала правила либерализма и сохраняла свободу прессы. Республиканские газеты усилили свои нападки и сыграли решающую роль в свержении старого режима.

В 1907 г. король попытался воспрепятствовать такому развитию событий, вступив на путь диктатуры. Тогда правительство возглавил Жуан Франку Каштелу Бранку, политик с прогрессивными идеями, находившими отклик у самого короля Карлуша I. Республиканцы и диссиденты из Прогрессивной партии, во главе с Жозе ди Алпоином, объединились для свержения режима, но это движение потерпело крах, а его главные руководители были арестованы (28 января 1908 г.), и их собирались выслать из страны. В этот момент некий случай, который, похоже, не смогла предвидеть ни одна организованная партия, полностью изменил ход событий: группа активистов-карбонариев устроила засаду и застрелила короля и принца Луиша Филипи, наследника престола (2 февраля). Ответственные за убийство монарха так никогда и не были установлены, но почти наверняка карбонарии (которые только после убийства короля стали играть важную политическую роль) действовали на свой страх и риск, без одобрения руководства Республиканской партии, которое выступало против насильственных действий.

Смерть Карлуша I имела решающие политические последствия. Король, его престиж в армии и его популярность оставались единственной опорой монархии, а это покушение парализовало политические крути, испытавшие удивление и страх. Жуан Франку, считавшийся главным виновным в убийстве монарха, был уволен. Принятой линией стало «умиротворение», то есть разрядка, основанная на сотрудничестве и примирении монархических партий. Но вскоре волнения возобновились. Мануэл II в течение двух лет своего царствования был вынужден семь раз менять правительство.

 

 

Дата: 2018-12-21, просмотров: 490.