Эпоха Себаштиана. Алкасер-Кибир
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Экономические трудности постоянно обострялись с конца правления Мануэла вплоть до потери независимости в 1580 г.

Жуан III умер в 1557 г., оставив наследником престола внука Себаштиана, которому было тогда три года. Вдовствующая королева, Екатерина Австрийская, сестра императора Карла V, стала регентшей. Вопрос был передан на рассмотрение кортесов, где только народные представители выступили с возражениями в связи с тем, что королева была испанкой. В 1562 г. Екатерина отказалась от регентства, которое было передано единственному оставшемуся в живых брату Жуана III, инфанту кардиналу дону Энрики. На кортесах, собравшихся в связи с этим, положение в стране было обрисовано в мрачных тонах. Удержание Индии стало уже таким трудным, что, как утверждал регент, могло рассматриваться как «чудо». В то же время один гуманист, Диогу ди Тейви, сочинил на латинском языке поэму, содержащую наставления для воспитания молодого короля. В ней Португалия описывается как страна, угнетенная печалью, с тех пор как она открыла «варварские сокровища нового восточного мира» и начала привозить в королевство корицу и перец «с большим риском для жизни, чем с выгодой». А еще за много лет до этого Сади Миранда указывал на Индию и на торговлю специями как на причину упадка страны.

Плохо говорить об экономической эксплуатации Востока было модно среди гуманистов, но в этой критике содержится много правды.

Поступление большого количества специй, дававшее огромные прибыли, стал в первой четверти XVI в. резким ударом по традиционному равновесию португальского общества. Тенденции, связанные с бегством из провинции в столицу и с развитием паразитического придворного образа жизни, появились еще до Великих географических открытий. Уже инфант дон Педру писал об этом в знаменитом письме из Брюгге и предлагал средства, чтобы этого избежать. Но ранее эта тенденция ограничивалась бедностью самого государства, которое не могло содержать большой штат служащих. С появлением специй наступило временное чувство богатства, но те изменения, которые оно вызвало, стали постоянными. Лиссабонский двор стал пышным и многочисленным. Значение представителей знати определялось их «состоянием», то есть тем образом жизни, который они могли вести. Крупные сеньоры старались держать небольшие собственные дворы, потребляя больше, чем имели. Несколько законов против роскоши было опубликовано с целью остановить эту тенденцию, ограничив использование дорогих тканей, драгоценностей, золота и серебра, большого количества челяди.

Так вот, по мере того как потребление предметов роскоши росло, национальный доход падал. Он падал в абсолютном выражении (количество специй, закупаемых на Востоке и привозимых в Европу, постоянно снижалось на протяжении XVI в.), а также в относительном исчислении — прибыль от перепродажи была все меньше, а диспропорции платежного баланса все больше, потому что одновременно росли объемы импорта. Причины упадка были различны: монополия на маршрут вокруг Африки оставалась в руках португальцев до конца XVI в., но между тем старые левантийские торговые пути, по которым восточные товары доставлялись через Малую Азию в Средиземноморье, вновь оживлялись. С другой стороны, с каждым годом росли стоимость перевозок, и количество кораблекрушений, и общие военные и гражданские расходы. Тоннаж судов сильно вырос в течение века, и вместе с ним расходы флота. Пираты и корсары наводнили Атлантику, и суда, груженные специями, приходилось конвоировать военными кораблями на переходе от Азорских островов до Лиссабона. В Индии разросся чиновничий аппарат, а новые должности обычно служили просто предлогом для получения дохода. Война обходилась дороже. В первых плаваниях португальские пушки пугали индийцев, но по прошествии нескольких лет уже размеры индийских пушек пугали португальцев. Знаменитой стала «мортира из Диу», 6 метров длиной и весом 20 тонн, захваченная у султана Камбаи. Португальские солдаты никогда раньше не видели таких тяжелых орудий и послали мортиру в Лиссабон как трофей. Португальские корабли смогли установить свое господство на море, но поддержание крепостей на суше становилось все более трудным. Катастрофические поражения, когда гарнизоны вырезались, а склады сжигались, чередуются с невероятными победами над сильно превосходящими силами.

«Дым Индии» рассеивался. Удержание силой оружия экономических позиций в столь отдаленном регионе (шесть месяцев пути) требовало напряжения сил, которое, как многие понимали, не могло долго продолжаться. В 1570 г. государство отказалось от монополии на торговлю с Востоком, начав сдавать его в аренду компаниям купцов; одной из основных причин такой либерализации была невозможность за государственный счет ежегодно организовывать торговые эскадры.

Диогу ду Коуту (солдат и писатель, современник Камоэнса) предлагал проект создания новой империи вместо восточной; она должна была охватывать юг Африки от побережья Анголы до Мозамбика. Там находились богатые рудные районы Мономотапы (нынешняя Родезия[103]), и это было не единичное мнение. Был даже предложен план завоевания Китая. Но самым легким и очевидным казался проект захвата Северной Африки. Это «империя у дверей», о которой говорит старик из Рештелу в известном эпизоде «Лузиад»[104], империя с «тысячей городов, бесконечной землей». И эта идея положительно воспринималась правящими кругами. На кортесах 1562 г. представители конселью высказались в пользу сохранения африканских крепостей, предлагая увеличить военные расходы с обязательным участием духовенства и дворянства и даже за счет урезания ассигнований на Университет в Коимбре, который подлежал ликвидации как «вредный для королевства». Если же кто-либо хотел учиться, он мог отправляться в Саламанку или в Париж.

В 1568 г. королю Себаштиану исполнилось 14 лет и он принял на себя правление. Король был воспитан, чтобы царствовать; иными словами, он вырос в обстановке почитания воинского героизма и почти божественного статуса персоны короля. Очень рано укоренилась в короле убежденность, что Португалия станет спасительницей христианского мира, которому угрожает опасность, а ему суждено быть инструментом этого спасения. Эта навязчивая идея со временем усилилась. В течение всех десяти лет царствования он мечтал о борьбе с врагами веры. Уже в 1572 г. Себаштиан организовал флот для войны с еретиками; этот проект не осуществился, так как буря уничтожила корабли, собравшиеся в устье Тежу. Два года спустя он тайно отправился на север Африки воевать с маврами, оставив указание, чтобы все люди королевства взялись за оружие и следовали за ним.

Повод для большой военной экспедиции появился в 1576 г. с завоеванием марокканского престола претендентом, поддержанным турками. По мнению короля, это означало, что турецкий султан будет господствовать во всей Северной Африке, что станет роковым для Пиренейского полуострова и всей христианской Европы.

В 1578 г. в возрасте 24 лет он отплыл в Африку со всеми силами, которые сумел собрать: около 17 тыс. бойцов, из которых 5 тыс. были иностранными наемниками. Отказавшись слушать советов опытных в африканских войнах капитанов, он удалился от берега и двинулся навстречу войскам марокканского правителя, с которыми и встретился возле Алкасер-Кибира. Битва закончилась ужасной катастрофой. Половина солдат была убита, другая половина взята в плен. Сам король погиб.

 

 

Кризис 1578-1580 годов

 

Себаштиан I погиб, не оставив наследников. У него не было и братьев. Проблема наследования престола представала в следующем виде:

 

 

Помимо указанных выше лиц были и другие претенденты, но они играли второстепенную роль.

Итак, из детей Мануэла I к 1578 г. остался в живых только инфант дон Энрики, кардинал и в течение многих лет великий инквизитор. Поэтому именно он унаследовал престол.

Ему было 64 года, он был болен, и вероятность появления потомства была нулевой. После его смерти португальская корона должна была перейти к кому-нибудь из внуков Мануэла I: Филиппу II Испанскому, дону Антониу, приору ордена Крату (внебрачному сыну инфанта Луиша и новообращенной христианки) или Катарине, герцогине Браганской.

Настоящая проблема состояла в сохранении или утрате независимости. Двое из кандидатов — Антониу и Катарина соответствовали выбору в пользу независимости. Третий, Филипп, олицетворял объединение королевств.

Именно в пользу короля Кастилии склонилась «почти вся знать и состоятельные люди» согласно одному документу того времени. В условиях всеобщего упадка союз с Кастилией представлялся для всех, кому было что терять, единственно возможным решением. Для знати (и без того трудное положение которой очень осложнилось выплатой выкупа за пленных при Алкасер-Кибире) выбор в пользу кастильского короля означал возможность «сохранить свое состояние», то есть должности, имущество и положение при дворе, так как Филипп II был могущественным и богатым. Для крупной буржуазии этот союз означал огромные преимущества от открытия сухопутной границы с Кастилией, защиты португальской торговли с Востоком и Бразилией испанским флотом, на тот момент самым сильным в Европе, а также ожидалось, что он откроетпортугальским купцам доступ в богатые серебром районы Центральной Америки, производство в которых в этот период достигло высшей точки. Наконец, для обоих классов — знати и крупной буржуазии правление сильного короля было гарантией от ощущавшейся в обществе угрозы народного восстания, жертвами которого стали бы как раз привилегированные слои.

Только простой народ — ремесленники, рыбаки, городские низы открыто высказывались за независимость. Антииспанские настроения — «старинная вражда между нами и кастильцами», как говорит один из персонажей «Опытного солдата». Но, отвечает ему другой, это настроение, «оно есть только в людях низкого звания, поскольку у знатных это совсем другое дело. Кто же более изыскан, чем испанцы? Кто более любезен? Кто более либерален? Кто более галантен? Кто превосходит их в чем угодно, Боже мой?!». Но народные настроения беспокоили верхи. Последствия народной инициативы они уже могли видеть в 1383 г. В значительной степени поэтому прелаты, фидалгу, юристы, крупные купцы объединились, чтобы избежать народного движения в связи с наследованием престола.

Король-кардинал направил все свои усилия на то, чтобы добиться мирного решения юридическим путем, что позволило бы избежать насилия. Он попытался с этой целью обязать всех претендентов поклясться уважать решение, которое будет принято, и предложил им послать представителей для защиты своих прав. Филипп II отказался сделать это, считая свои права бесспорными. В 1579 г. король-кардинал созвал кортесы, с тем чтобы духовенство, дворянство и народ выбрали по десять «определителей» (definidores), то есть представителей с правом определять, кто имеет право на корону. Третье сословие не приняло эту формулу и избрало сорок определителей, чтобы быть в большинстве. Речь шла, впрочем, о политических формальностях во избежание внутреннего политического кризиса, потому что этот вопрос уже был предметом секретных переговоров между кардиналом и испанским королем.

Король Энрики умер еще до окончания работы кортесов. В его завещании ничего не говорилось о наследнике. Правление было доверено пяти губернаторам, которые должны были отправлять верховную власть, пока вопрос о праве на наследование престола не будет решен.

Из двух португальских кандидатов герцогиня Браганская не находила сторонников, так как знать поддерживала Филиппа, а народ не испытывал никакой симпатии к претендентке, правление которой стало бы господством знати. Поэтому вся поддержка народа была обращена к дону Антониу. Эта поддержка делала его опасным и подозрительным в глазах всех, кто хотел бы избежать народной революции. Король-кардинал всячески преследовал его и даже вынес в отношении него приговор, лишавший его португальского подданства и изгонявший из страны, «чтобы таким образом способствовать умиротворению моих подданных и вассалов».

Между тем Филипп II приказал сосредоточить на границе войска, но стремился избежать вооруженного вторжения, также боясь народного сопротивления. Антониу, попытавшийся вступить в Лиссабон, как только умер король-кардинал, получил от народных представителей совет сначала направиться в Сантарен. Несколько месяцев спустя (12 июня 1580 г.) неожиданный инцидент ускорил развитие событий. Во время церковной службы епископ Гуарды обратился к Антониу как к «защитнику королевства». Эта фраза вызвала аплодисменты и протесты. Один из присутствующих, привязав платок к кончику шпаги, воскликнул: «Да здравствует дон Антониу, король Португалии!», и народ стал с воодушевлением повторять этот клич. Несколько дней спустя приор ордена Крату вступил в Лиссабон, откуда бежали многие знатные сеньоры и где народ радостно встретил его. Пять губернаторов, находившиеся в Сетубале, решили, что это начало революции, которой так ожидали и боялись. Ночью они сели на корабль и переправились в Айямонте. Под охраной испанских войск они позже переехали в Каштру-Марин и там подписали документ, признававший законным королем Португалии Филиппа II и осуждавший как изменников приора Крату и всех его сторонников.

Тогда испанские войска перешли границу, не встретив никакого сопротивления. Антониу попытался собрать силы для обороны, но столкнулся с большими трудностями. Некоторые города и местечки признали его королем, но на этом поддержка и ограничилась. Пришлось вооружить рабов, которым дали свободу, и включить в войска заключенных из тюрем. Двадцать пятого августа его войска попытались остановить наступление испанцев на Лиссабон, но были полностью разбиты возле Рибейра-ди-Алкантара. Португальский претендент пытался еще оказать сопротивление на севере, но в начале 1581 г. вынужден был уехать из страны, чтобы искать помощи у традиционных врагов Испании — Англии и Франции.

Многие историки проводили параллели между событиями 1383 —1385 и 1578—1580 гг. Ситуации были разными. Победа Авишского магистра была достигнута над Кастилией, когда она была ослаблена длительным периодом гражданских войн. Приор Крату понес поражение от уже объединенной Испании, находившейся на пике своего могущества. В обоих случаях верхи общества высказались в пользу иностранного претендента, а народные низы поддержали национального кандидата. Но это сходство исключительно поверхностное, потому что социальный вес этих групп совершенно изменился. Общественные изменения, совершившиеся за прошедшие два века, сделали знать и буржуа гораздо более могущественными, но привели к распаду единства сословия ремесленников, давших в свое время Авишскому магистру возможность победить. Отношения между этими двумя периодами — это отношения не контраста и не сходства. Скорее надо говорить о влиянии, которое первый оказал на второй. События 1383—1385 гг. неоднократно упоминались; приор Крату вспоминал ту революцию и пришел к мысли, что она должна повториться. Но политический вес сил, заинтересованных в том, чтобы ее избежать, был значительно больше, чем тех, которые могли от нее что-либо выиграть.

 

 

Себастьянизм

 

Со смертью короля Себаштиана связано появление народного суеверия, которое спекуляции современных авторов сделали знаменитым, — себастьянизм.

Истоки себастьянизма уходят во время, предшествующее смерти и даже рождению Себаштиана.

В 1530 г. Жуан III пожаловал местечко Транкозу своему младшему брату по случаю его женитьбы. Жившие там крестьяне и ремесленники взбунтовались и не позволили инфанту вступить во владение пожалованным местечком. Им было небезразлично, находиться ли в подчинении королевских чиновников, более или менее снисходительных при сборе податей, или принадлежать напрямую сеньору, который будет жить за счет ренты, а значит, станет требовать ее с большой строгостью, а то и жестокостью. Такое положение неповиновения сохранялось несколько лет, и король вступил в переговоры с представителем жителей, веря, что рано или поздно ситуация разрешится. Он не ошибся, так как инфант умер в 1534 г., и Транкозу снова перешло в собственность короны.

Как раз во времена антисеньориального восстания в Транкозу один сапожник, который там проживал, Гонсалу Аниш Бандарра, написал стихи, которым суждено было со временем стать знаменитыми. Это был простой, грубый человек («как раз подходящий, чтобы за овцами ходить», как говорится в протоколе инквизиции), который стал читать Библию по-португальски и поддерживал контакты с «новыми христианами», обращаясь к ним за разъяснениями непонятных мест. Смешивая в беспорядке цитаты из Библии, фрагменты из народной поэзии, испанские легенды (так, он ссылается на легенду, относящуюся ко временам восстания комунерос 1520—1522 гг. в Кастилии), пророчества, передаваемые из уст в уста, остатки преданий артуровского цикла, социальную критику, направленную против коррупции и засилья знати, сочинил что-то вроде пророческой народной драмы (ауту), изначально представлявшей собой протест против пожалования деревни инфанту.

Но получилось так, что сапожник оказался плохим писателем. Он использовал термины, которые ему казались звучными, но смысла которых он точно не знал, воспроизводил в народном размере редондильи слова, фразы и образы, ухваченные здесь и там, но был не в состоянии определить точный смысл всего этого. Результатом стало сочинение, которое можно было понимать в стольких разных смыслах, сколько заблагорассудится. Начали ходить из рук в руки списки, и, когда началось преследование инквизицией «новых христиан», они нашли пророчество о скором пришествии мессии в стихах, которые фактически являлись призывом к королю Жуану III защитить Транкозу от посягательств инфанта. Тут вмешалась инквизиция, и сапожника схватили как подозреваемого в иудействе. Однако Бандарра был так далек от тех толкований, которые иудеи давали его стихам, что в конце концов его выпустили на свободу, с запрещением только сочинять новые стихи и читать еретическую литературу.

Инквизиторы считали, что таким приговором положили конец процессу, но на самом деле это было только начало.

Смерть короля Себаштиана при загадочных обстоятельствах вскоре придала новый смысл сочинению сапожника. Король пал в бою, но никто не видел, как он погиб, хотя многие утверждали, что видели его уже после предполагаемой смерти. (По правилам рыцарской этики признать, что ты видел гибель своего короля и не отдал жизнь за него, было страшным позором. Это в значительной степени объясняет загадку. Один источник того времени, «Письмо аббата из Бейры», дает другое объяснение: о смерти короля подробно не рассказывали, чтобы не вызвать народного возмущения, оставляя таким образом лазейку в виде его возможного возвращения.) В народе говорили, что король сумел спастись и вернуться в страну. Есть сведения о нескольких авантюристах, которые пользовались этой народной верой и выдавали себя за Себаштиана: юноша, сын гончара из Алкобасы, в конце концов схваченный и приговоренный к галерам, — Матеуш Алвариш с Азорских островов, сумевший поднять на восстание многих крестьян в районе Эрисейры и Торриж-Ведраша и повешенный в Лиссабоне; кондитер, игравший роль Себаштиана в интриге, задуманной одним монахом с целью поднять восстание против Филиппа II; наконец, итальянский авантюрист, Марко Туллио, который сумел убедить некоторых знатных португальских эмигрантов, но также кончил виселицей.

Пророчества Бандарры стали теперь читать и интерпретировать в другом смысле: мессия, о приходе которого они возвещали, — это король Себаштиан. Читательская аудитория состоит уже не только из «новых христиан», а из ностальгирующих по прошлому знатных сеньоров. В последующих редакциях сочинение постепенно приспосабливали к этому новому смыслу, так что Реставрация 1640 г., казалось, стала осуществлением пророчеств. Сапожник, ставший национальным пророком, почитался в народе как святой. Лиссабонский архиепископ позволил установить статую Бандарры на одном из алтарей. Жуан IV вынужден был пообещать, что если Себаштиан вернется, то он передаст ему престол.

С тех пор себастьянизм долго удерживался в народном сознании как что-то вроде португализированной мессианской идеи иудаизма, заставляющей верить, особенно в тяжелые времена, что явится некто — причем неизвестно кто и откуда — и нас всех спасет. В середине XVIII в. Алешандри ди Гужман отдал себе отчет в этом сходстве между себастьянизмом и мессианством, разделив португальцев на две группы: тех, которые все еще ждут мессию (иудеи), и тех, кто продолжает надеяться на приход Себаштиана. Но эта легенда была не только народной, она послужила также основой для иррационалистических спекуляций, затронувших даже образованные умы. Самым ярким представителем «ученого себастьянизма» был падре Антониу Виейра, искавший в стихах Бандарры аргументы для своего грандиозного проекта всемирной империи, в которой иудеи и христиане объединятся в новой церкви, очищенной от старых грехов. Императором должен был стать Жуан IV, так как это с необходимостью вытекало из пророчества. Однако так случилось, что Жуан умер до его осуществления. Уверенность Виейры была так сильна, что из его смерти он сделал только один вывод: Жуан IV должен будет воскреснуть, для того чтобы пророчество исполнилось. Несмотря на преследования инквизиции (по этой и по другим причинам), великий проповедник сохранил эту уверенность до конца жизни.

Во времена французского вторжения, уже в XIX в., произошло усиление себастьянизма. «Половина Лиссабона стала себастьянистской, — писал в 1810 г. Ж.-А. даж Невиш. — В то время, когда я пишу, себастьянизм очень мало или ничего не потерял из своего могущества. Я знаю одного человека, показывающего у себя дома, под микроскопом, запечатленные в коллекции раковин, все последние общественные события Европы. Не так давно они получили верные известия из Алгарви, что оттуда был замечен скрытый остров, с эскадрой, которая должна привезти короля, и величественной пристанью, к которой он должен причалить. Продается план этого острова возле Монетного двора, на улице Дирейта ди Сан-Паулу в Лиссабоне, причем там прекрасно изображены пышные рощи, которые его укрывают, пляжи, королевский дворец, львы, охраняющие его, и сам король, гуляющий среди них в парадном облачении. На нем нарисованы даже два священника, видевшие короля и говорившие с ним, которые, вернувшись на континент, рассказали все это под присягой в Риме. С этого-то острова должен отплыть король Себаштиан во главе большого войска, чтобы сражаться с Наполеоном, который должен пасть от его руки на поле Серториу, близ Эворы, после чего будет основана Пятая империя, о которой говорит Бокарру в своем "Своде о лузитанской монархии" (Anacephaleoses da Monarquia Lusita-na). Некоторые, кроме того, думали, что освободитель уже прибыл и спрятан на военном корабле русской эскадры, стоявшей на якоре в устье Тежу. Смотровые площадки были заполнены народом, ждавшим часа высадки. Жюно в раздражении приказывал разгонять толпу, говоря, что они ждут не Себаштиана, а англичан».

Португальские эмигранты принесли себастьянизм и в Бразилию, где он быстро распространился и был усвоен рабами и населением северо-запада. Одной из последних драматических страниц себастьянизма была «война Канудус» (1897), вызванная подавлением народного движения на северо-востоке Бразилии. Движение было вызвано проповедью Антониу Консельейру, объявлявшего, что в конце века Себаштиан вернется и принесет справедливость голодным и отверженным. Для его подавления понадобилось несколько военных экспедиций, закончившихся резней многих тысяч сертанежу[105].

Позднее себастьянизм превратился в поэтический элемент, что-то вроде пигмента, который художники добавляют в свои краски. Произведения Фернанду Пессоа и Ариану Суассуны проникнуты себастьянизмом, в первом случае образованном себастьянизмом Виейры, во втором — варварским себастьянизмом бродяг. Но себастьянистское сознание, более глубокое, чем какие-либо литературные ухищрения, сохраняется как постоянное и инстинктивное состояние. Представления о «короле, который должен вернуться в одно туманное утро» еще и сегодня являются общим местом. Никто не говорит этого всерьез, но фразу часто используют, чтобы намекнуть на непередаваемое состояние духа, состоящее в вере в то, что событие, которого сильно желают, не может не случиться, но одновременно в надежде, что это случится само по себе, независимо от наших усилий.

 

 

Дата: 2018-12-21, просмотров: 393.