Обобщенное единственное и множественное число

 

Здесь пойдет речь о лингвистическом выражении целой породы в случаях, когда не употребляются слова типа all (all cats «все кошки»)[104] every (every cat «каждая кошка») или any (any cat «любая кошка»). Бреаль («Mйlanges de mythologie et de linguistique», Paris, 1882, 394) создает для этого понятия термин «всеобщее число» (omnial), параллельный терминам «двойственное число» и «множественное число»; этот термин был бы законным в грамматике языка, имеющего для такого «числа» специальную форму. Однако такого языка я не знаю. В действительности для обозначения подобного понятия языки употребляют то форму единственного, то форму множественного числа; причем артикль может быть и определенным, и неопределенным, а может и вообще отсутствовать. Поскольку в английском языке неопределенного артикля во множественном числе нет, можно получить пять комбинаций; как видно из следующих примеров, все они встречаются в языке:

1) Единственное число без артикля. В английском языке оно возможно только со словами man «человек», «мужчина» и woman «женщина» (Man is mortal; Woman is best when she is at rest) и с названиями массы[105], материальной или нематериальной (Blood is thicker than water «Кровь гуще воды»; History is often stranger than fiction «История часто бывает неправдоподобнее вымысла»). В немецком и датском языках такое употребление встречается только с названиями материальной массы, а во французском языке нет даже и этого[106].

2) Единственное число с неопределенным артиклем: A cat is not as vigilant as a dog; «Кошка не такая чуткая, как собака»; здесь артикль можно рассматривать как ослабленное any «любой», или, скорее, одна собака (a dog) берется как представитель всего класса.

3) Единственное число с определенным артиклем: The dog is vigilant «Собака чуткая». Также обстоит дело и с прилагательным (среднего рода) в философском языке: the beautiful «прекрасное» = everything that is beautiful «все прекрасное». У Чосера находим: The lyf so short, the craft so long to lerne; в современном языке в этом случае артикль отсутствует (Лонгфелло: Art is long, but life is fleeting); чосеровское предложение аналогично греческому (Гиппократ: Но bios brakhus, hē de tekhnē makrē), a также французскому, датскому и немецкому (Вагнер в «Фаусте» Гете говорит: «Ach Gott! die Kunst ist lang; Und kurz ist unser Leben»).

4) Множественное число без артикля: Dogs are vigilant «Co баки чуткие»; Old people are apt to catch cold «Старики легко простужаются»; I like oysters «Я люблю устрицы».

5) Множественное число с определенным артиклем: Blessed are the poor in spirit «Блаженны нищие духом». Это употребление, в английском языке характерное только для прилагательных (The old are apt to catch cold = old people; см. свыше, п. 4; the English = the whole English nation), является вполне обычным в некоторых других языках; ср. франц. Les vieillards sont bavards; J’aime les hu о tres .

Одна и та же общая истина выражена по-разному в разных языках. Так, в немецкой пословице говорится: Ein Ungl ь ck kommt nie allein «Несчастье никогда не приходит одно», а в английской пословице: Misfortunes never come singly «Несчастья никогда не приходят в одиночку» (ср. у Шекспира: «When sorrows come, they come not single spies, But in battalions»). – Ср. также англ. twice a week «дважды в неделю» с франц. deux fois la semaine.

К этим «обобщенным» выражениям можно отнести выражение «неопределенного» или, точнее, «обобщенного лица»:

1) Единственное число без артикля. В немецком и датском языках мы находим man, которое отделилось от существительного Mann, mand: в немецком языке это произошло в результате утраты ударения, а в датском также в результате отсутствия «stшd» (гортанной смычки). В среднеанглийском существует не только man, но и men (me), которое часто употребляется с глаголом в единственном числе и может поэтому быть фонетически ослабленной формой man. Далее можно привести франц. on – результат регулярного развития латинской формы именительного падежа homo «человек».

2) Единственное число с неопределенным артиклем. Этот случай характерен для различных существительных в разговорной речи в английском: What is a man (a fellow, a person, an individual, a girl, шотл. a body) to do in such a situation? «Что делать человеку (парню и т.п.) при подобных обстоятельствах?» По существу то же самое понятие лежит в основе частого употребления во многих языках слова «один», как, например, в английском one, в нем. ein (особенно в косвенных падежах), дат. en (в литературном языке, главным образом в том случае, когда оно не является подлежащим, но в диалектах – также и в функции подлежащего), ит. иногда uno (Serao, Cap. Sansone, 135; uno si commuove quando si toccano certe fasti; там же, 136).

3) Единственное число с определенным артиклем. Франц. l’on, которое воспринимается сейчас как фонетический вариант простого on.

4) Множественное число без артикля. Fellows и people часто употребляются таким образом, что их можно перевести франц. on (fellows say, people say = on dit); ср. также среднеанглийское men с глаголом в форме множественного числа. Когда в том же значении употребляется англ. they (дат. de), такое явление можно сравнить с употреблением множественного числа существительных с определенным артиклем, о чем говорилось выше. Об употреблении you и we в значении «обобщенного лица» см. гл. XVI.

Различие между «неопределенным лицом» и обобщенным употреблением man (в предложении Man is mortal «Человек смертен») нелегко определить; часто оно является скорее эмоциональным, чем интеллектуальным. Поэтому мы нередко встречаем и употребление слов man, one, si для скрытого обозначения 1‑го лица, когда говорящий не хочет упоминать себя, а пользуется обобщением: аналогичные мотивы приводят к употреблению you в том же значении. Тем не менее следует отметить как нечто связанное с «обобщенным» характером «неопределенного лица» довольно частое сочетание man и on со словом, стоящим во множественном числе. Дат. Man blev enige; франц. La femme qui vient de vous jouer un mauvais tour mais voudrait qu’on reste amis quand mкme (Daudet, L’Immortel, 151)[107]. Таким же образом и в итальянском языке с si (Serao, там же, 223): Si resta liberi per tre mesi (Rovetta, Moglie S. Ecc., 49): Si diventa ministri, ma si nasce poeti, pittori!.

Двойственное число

 

В языках, имеющих формы двойственного числа, мы находим две разновидности этого понятия. Одна разновидность представлена гренландским языком, в котором слово nuna «земля» имеет форму двойственного числа nunak и форму множественного числа nunat; здесь «форма двойственного числа употребляется главным образом в тех случаях, когда говорящий хочет особенно подчеркнуть, что речь идет о двух предметах; если же, с другой стороны, двойственность является самоочевидной, как, например, у частей тела, которые существуют парами, то почти всегда употребляется форма множественного числа. Таким образом, принято говорить issai «его глаза», siutai «его уши», talк «его руки» и т.п., а не issik, siutik, tatdlik «его два глаза», и т.п. Форма множественного числа часто употребляется даже с числительным mardluk «два», которое само по себе является формой двойственного числа, например inuit mardluk «два человека «» (Kleinschmidt, Grammatik der grцnlдndischen Sprache, 13).

Другая разновидность представлена индоевропейскими языками. Форма двойственного числа употребляется здесь для предметов, встречающихся парами. Двойственное число существовало во многих древних языках этой семьи; с течением времени формы двойственного числа постепенно исчезали, и теперь они сохранились только в отдельных диалектах (литовском, лужицком, словенском, а также у личных местоимений в некоторых баварских диалектах). В процессе постепенного исчезновения форм двойственного числа из индоевропейских языков[108] наблюдается много интересных явлений, которые мы не можем рассмотреть здесь детально. Существование двойственного числа рассматривается обычно (Леви-Брюль, Мейе) как показатель первобытного мышления, а его исчезновение – как показатель прогресса цивилизации. По моему собственному мнению, любое упрощение, любая ликвидация прежних излишних различий являются прогрессивными, хотя причинную связь между цивилизацией в целом и частными грамматическими изменениями нельзя показать в деталях.

В греческом языке двойственное число было рано утрачено в колониях, где ступень цивилизации была относительно выше, но весьма устойчиво сохранялось в континентальной Греции, например в Лакедемоне, Беотии и Аттике. У Гомера формы двойственного числа встречаются довольно часто, но они являются, по-видимому, искусственным архаизмом, который используется в поэтических целях (особенно для размера); однако для обозначения двух лиц часто употребляются и формы множественного числа в непосредственном соседстве с формами двойственного числа (ср. сочетания типа amphō kheiras – Од., 8. 135). В готском языке формы двойственного числа существуют только у местоимений 1‑го и 2‑го лица и у соответствующих форм глаголов; однако формы двойственного числа глаголов немногочисленны. В других древних германских языках двойственное число сохраняется только у местоимений «мы» и «вы», но позже оно исчезает и у них. (Наоборот, формы двойственного числа viр, юiр вытеснили прежние формы множественного числа vйr, юйr в современном исландском языке, а, возможно, также в датском – vi, I). Изолированные следы прежнего двойственного числа были найдены в формах нескольких существительных, таких, как door «дверь» (первоначально две створки) и breast «грудь», но даже и здесь эти формы с давних времен понимались не как формы двойственного, а как формы единственного числа. Сейчас двойственное число можно усмотреть только у двух слов – two «два» и both «оба»; однако следует отметить, что, когда both употребляется в качестве «союза», то оно часто применяется не только к двум предметам, например both London, Paris, and Amsterdam «как Лондон, так и Париж и Амстердам»; хотя некоторые грамматисты и восстают против такого употребления, оно встречается у ряда хороших писателей[109].

Согласно Готио, формы двойственного числа скр. akī, гр. osse, лит. akм, собственно, не означают ни «два глаза», ни даже «глаз и другой глаз», а значат «глаз поскольку он представлен двумя»; таким образом, mitrā есть «Митра, представленный двумя», т.е. Митра и Варуна, ибо Варуна – двойник Митры. То же находим в скр. бhanī «день и (ночь)», pitбrāu «отец и (мать)», mātбrāu «мать и (отец)»; затем также pitбrāu mātбrāu «отец и мать» (оба в форме двойственного числа); несколько отлично гр. Aiante Teukron te «Аянта (двойственное число) и Тевкра». В угро-финских языках имеются параллели к большинству из этих конструкций; так, в сочетаниях типа īme? en ige? en «старик и старуха», tete? en tu? gen «зима и лето» оба слова имеют форму множественного числа.

В некоторых случаях сохранились следы утраченного двойственного числа, однако их подлинный характер уже не ощущается. Так, например, в древнеисландском языке местоимение юau «они двое» представляет собой старую форму двойственного числа. В то же самое время оно является и формой множественного числа среднего рода. В связи с этим возникает синтаксическое правило, согласно которому форма множественного числа среднего рода употребляется и тогда, когда идет речь одновременно о лицах мужского и женского пола.

В русском языке старые формы двойственного числа у некоторых слов совпадали с формами родительного падежа ед. ч.; в результате случаи вроде два мужика повели к употреблению родительного падежа единственного числа от других слов; любопытно, что это употребление, после того как понятие двойственного числа исчезло, распространилось и на слова три и четыре: четыре года и т.п.

 

Число у вторичных слов

 

Когда Суит («New English Grammar», § 269) утверждает, что единственной общей категорией у существительных и глаголов является число, он прав, поскольку речь идет о существующей (английской) грамматике. Однако следует помнить, что у глагола множественное число означает не то, что у существительного. У существительных множественное число означает множественность того, что обозначено самим существительным, в то время как у глаголов число относится не к действию или состоянию, обозначенному глаголом, а к подлежащему: ср. (two) sticks «(две) палки» и (two) walks «(две) прогулки» с (they) walk «(они) гуляют»; в последнем случае мы видим форму множественного числа, но она обозначает не несколько прогулок, а несколько гуляющих. Точно так же, когда в латинском и в других языках прилагательное-адъюнкт ставится в форме множественного числа (лат. urbes magnae, нем. groЯe Stдdte «большие города»), не имеется в виду никакой множественности адъективного понятия: множественность относится к «городам» и ни к чему больше. В обоих случаях мы наблюдаем чисто грамматическое явление, которое называется «согласованием» и не имеет никакого отношения к логике, но проходит через все ранние стадии развития языков индоевропейской семьи. Согласование затрагивает не только формы числа, но и падежные формы прилагательного, которые были «подчинены» соответствующим формам первичных слов, связанных с ними. Однако это правило согласования в сущности является излишним (ср. «Language», 335 и сл.). И поскольку понятие множественности логически относится только к первичному слову нет ничего удивительного в том, что многие языки более или менее последовательно отказались от обозначения числа во вторичных словах.

В датском языке, как и в немецком, прилагательные еще сохраняют различие между en stor mand (ein groЯer Mann) «великий человек» и store mжnd (groЯe Mдnner) «великие люди», но английский язык оказывается в данном случае более прогрессивным: в нем прилагательное, за исключением единичных пережиточных случаев – that man, those men, this man, these men, – не изменяется по числам. – В идеальном языке ни адъюнкты, ни глаголы не имели бы особых форм множественного числа[110].

В венгерском языке мы находим противоположное правило: число обозначается не в первичном, а во вторичном слове, но только когда существительное сочетается с числительным. Существительное в таком случае ставится в единственном числе – точно так, как если бы мы сказали по-английски three house «три дома». Выдающийся венгерский лингвист Шимоньи (Simonyi) называет это правило «нелогичным». Я скорее назвал бы его примером разумной экономии, поскольку в данном случае всякое выражение множественности у существительного было бы излишним. Такое же правило существует и в других языках; в финском оно осложняется любопытной особенностью: в функции подлежащего употребляется не именительный, а партитивный падеж единственного числа; в остальных падежах числительное согласуется с существительным. Некоторое приближение к этому правилу обнаруживается и в датском (tyve mand stжrk, fem daler «пять долларов», отличное от fem dalere «пять монет по одному доллару каждая», to fod), а также в немецком (zwei FuЯ, drei Mark, 400 Mann) и даже в английском (five dozen, thre score, five foot nine, five stone; подробнее об этом см. «Modern English Grammar», II, 57 и сл.).

Первый компонент сложных существительных во многих отношениях подобен адъюнкту ко второму компоненту. Известно, что в качестве первого компонента в древних индоевропейских сложных словах употребляется сама основа, и число, таким образом, не выражается; гр. hippo-damos может обозначать и того, кто обуздывает одну лошадь, и того, кто обуздывает несколько лошадей. В английском языке употребляется обычно форма единственного числа, даже если имеется в виду множественность: ср. the printed book section «секция печатных книг»; a three-volume novel «трехтомный роман». Но во многих, преимущественно недавних образованиях первый компонент стоит во множественном числе: a savings-bank «сберегательная касса», the Contagious Diseases Act «закон об инфекционных заболеваниях». В датском языке есть любопытный случай, когда оба компонента получают форму множественного числа: bondegеrd, мн. bшndergеrde «фермы крестьян»; обычно же форма единственного числа первого компонента сохраняется и во множественном числе: tandlжger и т.п.

У английского глагола исчезли числовые различия во всех формах прошедшего времени (gave «дал, дали», ended «закончил, закончили», drank «выпил, выпили» и т.п. с единственным исключением was «был», were «были»), а также в некоторых формах настоящего времени (can «могу, можем», shall «должен, должны», must «должен, должны» и др., восходящие к формам прошедшего времени); различие между числами сохранилось только в 3‑м лице (he comes «он приходит», they come «они приходят»), но отсутствует в 1‑ми во 2‑м лице (I come «я прихожу», we come «мы приходим», you come «ты приходишь», «вы приходите»). Числовые различия в датском глаголе совершенно исчезли; прежняя форма единственного числа стала формой «общего числа». Так обстоит дело всегда в разговорном языке и теперь почти во всех случаях в литературном.

По-видимому, повсюду существует сильная тенденция употреблять форму единственного числа глагола вместо формы множественного числа (а не наоборот), когда глагол предшествует подлежащему; причина, возможно, кроется в том, что в момент произнесения глагола говорящий еще не решил, какие слова будут следовать за ним: ср. др.-англ. Eac wжs gesewen on ржm wage atifred ealle da heargas и из Шекспира: that spirit upon whose weal depends and rests The lives of many. Особенно часто это наблюдается с конструкцией there is (Теккерей: There’s some things I can’t resist). To же самое присуще и другим языкам. В литературном датском языке при подлежащем в форме множественного числа регулярно употреблялось der er еще в то время, когда в других случаях при множественном числе подлежащего употреблялась форма ere. Аналогично и в итальянском: In teatro c’era quattro о sei persone; ср. также тенденцию употреблять формы единственного числа в случаях, когда Evviva сочетается с множественным числом подлежащего (Rovetta: Evviva ie bionde al potere!). В тех языках, где сохранилось старое правило согласования вторичных слов, сплошь и рядом возникают трудности, и грамматикам приходится давать более или менее сложные правила, которых не придерживаются в обычной речевой практике даже «лучшие писатели». Характер таких трудностей можно показать на следующих английских примерах (которые взяты из «Modern English Grammar», II, гл. VI): Not one in ten of them write it so badly; Ten is one and nine; None are wretched but by their own fault; None has more keenly felt them; Neither of your heads are safe; Much care and patience were needed; If the death of neither man nor gnat are designed; Father and mother is man and wife; man and wife is one flesh; His hair as well as his eyebrows was now white; the fine lady, or fine gentleman, who show me their teeth; One or two of his things are still worth your reading; His meat was locusts and wild honey; Fools are my theme; Both death and I am found eternal. Все эти предложения взяты из известных авторов, а последнее, например, из Мильтона. Аналогичные трудности возникают и в отношении прилагательных в тех языках, где адъюнкты согласуются в числе (роде и падеже) с первичными словами; простое сопоставление франц. mа femme et mes enfants «моя жена и мои дети» и la presse locale et les comitйs locaux «местная печать и местные комитеты» с англ. my wife and children, the local press and committees показывает преимущество того языка. который выбросил за борт такие излишние различия во второстепенных словах[111].

Дата: 2019-05-29, просмотров: 157.