Из «Дневников» Т. Н. Гиппиус 1906–1908 годов

 

 

1906

 

<…>

15 марта.  

Милая.

Хотя поздно, но напишу сегодня еще и пошлю.

Мне иногда очень страшно бывает; все время. Вы со мной. Как основание — это. А на нем все остальное.

Сегодня Карташев переехал[824]. Помогали ему устраиваться и украшаться: я сожгла ему верхи его шкапов, унесла уродливый стол, перевернула диванные подушки изнанкой, выкрасили с Натой его стулья столовые из красных в коричневые и отлакировали. <…> Теперь ничего, не очень оскорбительно за Дмитрия кабинет, — что возможно, сделали. Еще надо конторку отдать подкоричневить и коричневое сукно налепить. А то невозможная рыже-красная с ядовито-зеленым сукном. Хотел свою доску с фамилией наколотить. Я начисто отказалась. Заказала свою. (И его, кстати, пребезобразная.) И одну только и наколочу, а он может визитную. А то и неправильно — и неприлично. <…>

 

Понедельник <10 апреля>.  

Твое письмо получила, милая. Как радовалась, что тебе и вам  было хорошо от моего письма. Значит, что-то было истинное во мне, подлинное. Сегодня с Натой чувствовали от твоей и вашей  радости, от вашей Пасхи соединение и молились с ней ближе почему-то. Зато Карташев отчаялся сегодня оттого, что вы его не любите. Долго говорила с ним о нашем. Хочет написать вам, просит помочь в разных вопросах, но думает, что не услышите. Говорила ему, что, только обращаясь с любовью, — получишь помощь и любовь. Упрекала, что он свою к вам любовь прячет (она есть ), и не обнажает себя перед вами, боясь. Пусть решится на самосожжение. (Тогда и поймет, что приобрел больше, чем имел раньше. Но решение на самосожжение должно быть. По любви. Говорила, что он засушенный конек и растет сразу — и с 10 лет на 11 и с 17 на 18 и с 30–31 год и т. д. Оттого и трудно. А что через меня, через мою заботу к нему пусть чувствует на себе и вашу любовь. И пусть помнит, что соединение уже есть, это факт, надо только не вперед смотреть, а чаще оборачиваться для сравнения назад. Что (сегодня читали «все возможно верующему», Евангелие от Марка) в этом факте соединения дано зерно для будущего растения. Расти трудно, но все заложено в зерне. И т. д. и т. д. И измениться человек может (смотри себя семинаристом). <…>

 

<15 апреля>.  

<…> Вернулась в час. Карташев еще не спит, нас ждет. Кузнечика дома нет. Посидели с Натой у Карташева в комнате — пошли на молитву. Пришел Кузнечик. Вместе помолились. Я слабо от себя.

Был у проститутки — лицо ее вылепить ему надо. Она его не выпускала, заперла двери и рыдала. Хоть поцелуя требовала. Поцеловал. Карташев не спал часов до 3-х, все слушал. Кузнечик во всех деталях расписывал. Потом разговор на тему этакую начался, Карташев про себя рассказывал, о соблазнах своих, о типе соблазнительных женщин (пухлые, лицом полугниловатые[825], невзрачные блондинки). Выспрашивала его для сведения…

<…>

 

6 мая.  

<…> Ты не можешь представить, как меня Карташев заедает! Всячески. Я знаю, что это к моей и к нашей пользе. И что если не распутывать кома — дальше пути закрыты. Через это перешагнуть надо. Пока я занята внутри себя этим нераспутанным комом, потому что преграждает возможность движения нашего вне этого. Может быть, мне это послано. Надо считаться. Какие комбинации надо устраивать. Говорит, что он уйдет, потому что «мы люди разные», — «вы — люди отвлеченные» и т. д. Надо после долгих повторений упирать на то, что он для себя хочет найти вне то, чем он полнотой своей не удовлетворится. Говорю ему, чтоб сам себя не обманывал, что романтизма у него 1 ложка, Осипово-Дымовского[826] влюбления бездонное озеро, — и смешано это еще с элементом истинного требования и упования, которое и родится от слияния «в сознании» 2-х родов любви — идущего из вечного источника. Важен источник в любви.

Говорит — Тернавцевскую страсть не понимаю[827] и не того хочу. А я доказываю, что…

 

7 мая, 10 часов.  

…он во многом себя не понимает. В нем есть, но он не хочет,  чтоб было. Это уже другое, это сознание. Доказательство его «мущинского» <так! > отношения это то, что он вообще «женщин» выделяет как особое презренное по существу творение, которое тем не менее его волнует. Оттого я и говорю, что романтизма у него весьма мало. Его всякий мог бы спросить: «Вы как, любите женщин?» — и он сказал бы: «Да, это отрава моей жизни, я этим полон». Безличностное, чисто «мущинское» влечение. Теперь мои усилия устремлены на то, чтоб заставить его ясно глядеть в себя, сознание. Ты верно, как раз то, что я хочу, мне пишешь. Откуда это, что мы об одном и одно?! <…>

Каша у него полная. Такая, что надо нечеловеческое терпение, чтоб помочь разобрать и чтоб не ввергнуть его в отчаяние от того, что он человек чужой, неприемлемый, непонятливый, неугодный и т. д. Я делаю это вот для чего: для себя, потому что я в Главном и, делая для дальнейшего движения, для Главного, — делаю для себя. Не делать не могу… «Я положу душу свою за друзей своих». (Кто друг? — Кто в Главном.) (Душа моя, я, устремление в себя, в заботу о работе личной, мое рисование — это я. Вот где я страдаю. Я не могу уединиться только с перспективой будущего устремления вглубь себя.)

Кузнецов понимает это, и понимает, что даже он теперь менее плодотворен, чем мог бы быть. Ты мне поверь, потому что это так. Я сознательно действую. Теперь я хочу быть банальной, доступной,  скрыть «свое» до времени. Что просвечивает — пусть. Сколько хватит возможности — соприкасаться со всякими (по чутью) нужными людьми. А работать «свое» пока мне не под силу. И соприкасаться со специалистами пока — нет для этого соков нужных. Ведь, например, Дмитрий надолго был без забот, когда уединялся. Об одном он заботился — о истинно нужном всем — своем деле. А ты мучилась и тратилась. Бедная моя, как я теперь тебя чувствую и люблю! Во мне тоже по существу все соединено. В радость.

 

11 часов.  

Буду продолжать. Сейчас чуть к Сологубу[828] не поехала с Кузнецовым. Почти собралась. Но иссякла, понимаешь — это отражение вчерашнего (и о нем напишу дальше). Осталась, потому что мызгаться так теперь не могу. Хочу и не могу. Первый тихий вечер, без звонков, без метания. Пишу тебе, сижу. Вчера у Бердяева Сологуб звал меня, обещал книгу подарить, если приеду. Сегодня дождь шел, гроза. Хочется мира и тишины травы. Не миквенной[829], а нашей, хоть на минутку, чтоб не оглядываться беспрерывно, а голова хоть с минутку остановилась. Ты правду говоришь, что скуш-шно тихо делается. Иногда от своего бессилия. И никто не помогает.

Ну, слушай, о вчерашнем. Вчера это мы с Карташевым говорили, говорили. Как-то странно — понимает и переживает, а когда найдет на него воспоминание о себе, Осиподымове, — так и стоит. Говорю — это в вас праведно (это осиподымовское), и только теперь, таким, каким вы себя полностью ощущаете в сознании — непременно до конца. Но бессознательно, задавленное «школой», аскетизмом, — прёт. Он и сам говорил: любовь самоотверженную, настоящую, я еще не знаю до конца, хотя хочу иметь, а имею влюбления запас на 40 людей, который не знаю, куда приложить. Оттого <он> может влюбиться в миллион сразу. В меня — потому что я постоянно около. Ты была бы — раздирался еще хуже[830]. Если бы еще кто-нибудь из «блондинок» — то же самое. Это понимает. (Но утверждает, что ко мне и данное от начала, полнота.) Упираю на то, что это мущинское <так! >, безличное влюбление — правдивое, потому что не лживое, живое мировое явление. И у него для него  нелживое, потому что еще не пережитое, еще властное, и от него страдания. За страдания человека уважаю. Но то ценно, что мне близко, что это влюбление, страсть, до <зверства —?> требовательна. Ты правду говоришь, что это символ. И романтизм и страсть. Правда, правда. Мне 2-е переносимее, потому что движение в этом есть. А романтизм надо или пережить — (и он как воспоминание до поры), или он человека остановит в его движении (это опять правда!). И когда останавливает — в этом ужас. Романтизм отравляет Успенского. Он дает «чистоту» — неприкосновенность, боязнь осквернить и оскверниться. Тут ты бесконечно права в символе. Это именно то, что я понимаю до дна, и радуюсь, что ты определила. Оттого и безжизненность, что подобие жизни. Как бы личность, а выходит, что через личность, на ней не останавливается глазом, не в упор смотрит, а через и любит не живое воплощение «истины», а через человека на истину смотрит. Тесно тогда человеку всему. Когда меня ставили в эту рамку — чистой небесноминдальницы[831] — я, так, до дна от возмущения перевертывалась. Я говорила, <что> Дмитрий (с Бэлой)[832] — это страсть животная, ближе к Главному, во-первых, как 2-я ступень в человеческой жизни, во-вторых, как нечто жизненное, подлинно подземное, мировое (человеческое и звериное). Вот и Карташев меня со своей осиподымовщиной не угнетает безысходной неподвижностью, как Успенский[833]. Ведь Успенский стоит. Дмитрий говорил: «его любовь спасет», — не спасет, потому что застыл он. Именно такая любовь и не спасет. И во 2-й ступени (страсть) есть подобие всемирности — в безличности. Может быть, и в истории тот же процесс? И в России? Сначала — символ царства личности (первая ступень), потом символ вселенскости, царства безличности (вторая ступень), а 3-е царство (1 — безличной Личности <и> 2 — личной «безличности») — Церковь.  Ведь то, что происходит в зародыше человеческом, происходит и в развитии человека в мире?

Ну, так я продолжаю о вчерашнем. Говорит, что он мучится ревностью и своей несовместимостью со мной. Что ему надо излиться одинокой душе и т. д. — Уйду. Я говорю, что уходить не надо, а я с ним готова искать одинокую душу, которая его просто примет (жена!), без требования от него чего-нибудь непосильного. Поехали мы с ним к священнику Медведко. Есть у него сестра, фельдшерица, к нему неравнодушная, ему нравится (блондинка, невзрачная, обыкновенная, здоровая). И жена Медведки — блондинка худая, психопатичная. Обе нравятся. Повезла. Чтоб ощутил их и посравнил, и себя сознал.

Скушшно… скушшно. Так, милая, уныло, так, что передать скушшно… Все унылые и безличные. Со страданием, но без обещания. Потом повезла его к Бердяевым, чтоб сестру жены Бердяева[834] увидел — понравилась она ему как-то (и он ей). А я ей и выявила. Она довольна. Там тоже скушшно, но по-другому. Хуже, потому что притворяются много. Праздник «весны». Все в березах. Барыня в зеленой «тарталаме» (так! )[835] автоматично до ужаса принесла корзину с ландышами. А у букета ландышей записочка со стихами о весне. Читали. И я с Карташевым. А сестра уж впилась в Карташева. Ы-ы-ы… <…>

 

8 мая.  

8-е, 4 часа утра . Сегодня я писала портрет Лидии Юдифовны. Каждого из их семейства в отдельности с радостью принимаю (как легко было бы без Бердяева), а вместе не могу. Потом был Евгений Иванов. Он заходит часто. Рассказывал, как Розанов меня боится. Советовал даже мне не ходить к нему. А Розанов у Бердяева на «весне» отказался от меня принять из нашего «колдовского» дома книгу Танину[836], детскую, которую Дмитрий брал у него. Говорит: «и Татьяна! — ни за что». Успенский говорит, что, если бы я вышла замуж, он бы принял меня. А тут говорит: «Карташев свой облик потерял!» И ужасается. И не понимает. Какая теперь полоса людей протестующих против брачной любви пошла, косяк. Евгений Иванов, Блок, жена, Гюнтер, его товарищ. Активно , сознательно, для приобретения, а не ради умерщвления плоти протестующих. Я думаю, это без внимания оставить нельзя. Должно же начаться какое-то возрождение личности. А может быть — это выродки!

Ты подумай, какой у вас Д. Димочка — самый первый (выпивший, оттого в глубине и восстающий на последних). Дмитрий — мятущийся, выпивающий, и Ты — твердая. На вас, в счет вас , следующие люди будут жить частью в новой реальности, переживать то же, но в новом, жить в новой реальности. Подумай, как это важно. <…>

Потом я упрекала Карташева в малой и «литературной» любви к вам. Потом — м<олились>. (Не читали.) Потом говорил Карташев и впал в безнадежность от своей скудости. Ната ушла к себе (она очень похудела и совсем стала на вид скверная). А мы с Кузнецовым «оттирали» Карташева. После оттирания перестал трястись, утвердился, властно и радостно, серьезно под конец поцеловал в лоб нас и ушел. Надо оттирать неустанно. Но почему я всегда оттираю? Потому что лучше всех его знаю? Потому что больше всех сущностью на меня похож? Да везде нечеловеческие силы надо для бдения! А большие нужно, потому что без этого я его могу покинуть на одного себя — это грех — ему теперь из коренного одиночества вырасти надо, чтоб понять и вашу любовь к себе. Он ее не видит. Я ему говорю всегда одно — сознайте себя, веря мне, что я знаю больше вас, чем вы![837]

<…>

 

15 мая.  

<…> После обеда пришел Иванов Рыженький[838] — пока сидел с Кузнечиком. Кузнечик все начинает, все сближения или столкновения — со своей специальности, вопроса наболевшего (и надоевшего даже ему) — «пол». Пока я была в ванне — говорили вдвоем долго. Я пришла к ним — продолжали. Иванов говорит, что он девственник, потому что ощущает проклятие на себе, Божие. И если женится — дети будут уроды (прокляты), потому что нельзя с этим сознанием идти во тьму — безнаказанно. Люди чуют это проклятие. Например, Блоки — Любовь Дмитриевна по существу мать, но подвиг ее тем сильнее. У него нет как будто радости в ожидании снятия этого проклятия. А о проклятии — верно, по-моему. <…>

Вечером Кузнечик заснул от усталости и проспал до 3-х часов ночи (мучится реально от «несоединения» и «неосвящения»), А я с Карташевым долго говорила, копала его, чтоб сам перед собой сознался. Хотела узнать, что за специфический элемент в его влюблениях? Знаю теперь что. И это меня удивило как-то поражающе: «нежность», бездонная. Ведь в этом же «человечность», — где же животная специфическая страсть? Погоди, я еще раскушу. Я опять в недоумении…

Вчера не молились. На мгновение вчера мне показалось, что Карташев очень точно и ярко понимает (может быть, неверное по существу), но мое, то, что я принимаю, как истину. Какой ждать  любви (обращаясь лицом к миру личному ). Жажда дать миру лицо.  Вот основа всего и даже половой любви. Потому что это в сущности одна часть, не все. А может быть, пол даже не часть наравне с другими, а гораздо глубже, потому что дает звук, вкус, соль миру.  Лицо миру. Я еще не знаю ничего. <…>

 

27 мая.  

<…> Потом вот вечером я сцепилась с Карташевым опять на ту же тему; старалась, чтоб не боролись в нем 2 закона, а чтоб знать — чего сам, его «я» хочет. Говорил, что не все в мире принимает. Проклятие чувствует и радость. Вообще, либо не договаривал, либо сам путался. Ната впала в безнадежность и заснула. Кузнечик молчал. Я хотела, чтоб уяснил бы, против чего и за что в своем праве стихийной влюбленности он борется. Стихийность — закон, почему в этом законе он не признает абсолютной правды и не отдается ей без борьбы, потому что только не борись — и будешь во власти. А он до конца не хочет. Почему? И боится, например, соблазниться, — боится опытов. Сам ли он и стихийно и сознательно не хочет? Или и это противоположный закон, аскетическая школа? Стихийность ли в этом протесте, органичность, или же головное решение (за которое нас всегда упрекает, за отвлеченность). Хочу узнать, борется ли в своей полноте и достатке за влюбленность против физического соединения как окончания, и сознательно, и инстинктивно, или же от страха и от недостатка, от школы — удерживается, лишь сам себе втайне признаваясь в мечтаниях, как вершине блаженства. Беспощадно хочу знать. Ему ведь непривычно так разговаривать — он и стыдится, и скрывается. <…> И когда я сказала, что теперь как мировое явление у людей явилось сознание не всему в мире покоряться, снять проклятие, — он оправдывался. Говорит — я же это знаю, я же это чувствую. Чувствует, что расходиться нам не надо, и уезжать домой, потому что каждый день что-нибудь уясняется и сознание утверждается. <…>

 

4–6 июля.  

А вчерашний вечер (воскресенье), в сущности, был кошмар, но с точки зрения нашей истории и важен. Но мне лично было так трудно и сомнительно, что я рыдала от одиночества и безумно хотелось одну тебя, рыдала, что тебя со мной нет. И думала и молилась. Ослабела и впала в безнадежность от собственной лжи. От того, что, видно, никогда не увижу того, что хочу я, рыдала о небесных миндалях, о чаянии моем (и твоем), как о неосуществимом. Одним словом, была в Димочкиных[839] сомнениях. Со страданиями готова испытания на себя принять, но только не ложь. Ложь — грех, и иного греха нет. Пусть, правда, ложь выявляется до дна, ложь — пустота. Если пустоту облекать, воплощать, — ложь переходит в грех, который ведет к унынию, тупости и такой безнадежной плоскости, которая пала на меня. Расскажу все по порядку. <…>

Воскресенье была погода ни то ни се, полуветер, полудождь. Кузнечик как-то перед дождем спал, перед обедом мы занимались. Карташев тоже что-то делал и спал. Под вечер перед ужином (мы в 2–3 обедаем, а в 10 часов ужинаем и чай пьем), не помню по какому поводу, пустяковому, завели мы разговоры… Я еще спросила, приставали ли к Карташеву проститутки, по поводу Кузнечика, который дал одной один рубль, безработной проститутке в пустом Д<оме —?> т<ерпимости —?>.

Кажется, да, что-то было у меня нарисовано на бумажке на столе, — Кузнечик голову довольно противную нарисовал, женскую. Карташев что-то чиркал. Я и говорю в шутку — вот и вы нарисуйте ваш идеал, из тех женщин, которые вас привлекают, из ваших «гниленьких блондинок». (У каждого своя «полная брюнетка». У Карташева «гниленькая невзрачная блондиночка» — идеал влечения.)

Нет, говорит, я не умею рисовать. Тут Кузнецов что-то о гнилости заговорил, что тела есть гниленькие, и пошли они с Карташевым смаковать, какое такое понятие «гниленький». Кузнецов, оказывается, теперь лепит такие тела, свою «болезнь», как он говорит, воплощает, даже за несколько дней гриб раскисший увез в город с собой для натуры. Такое это тело, будто кожа утоньшилась, и яблоко налилось, и будто яблоко это лежалое, побитое, подгнившее. Без упругости. — И такое внутреннее ощущение, ощущение тонкого покрова плоти — проникновенность. Для примера Кузнецов мою руку взял — покачал, говорит — вот, здоровая рука. Кузнецов Карташеву говорит, где «гнилость» в теле чувствоваться может. Вот, говорит, ноги сверху, руки, пространство между шеей и грудь сверху никогда в гнилости чувствоваться не могут, а вот снизу грудь часто бывает так. Говорит: вот я теперь женщину леплю: тело у нее моложе, лицо старше и т. д. Сошлись мужчины и говорят, такое впечатление. Ната ушла, кажется, в глубине возмущенная смакованием, у Кузнечика отношение отрицательное, как к минусу, как к болезни, у Карташева положительное, как к плюсу, к здоровью. Сами этой разницы не подозревают друг в друге и развивают тонкости. Пошли вниз, чай пили — все говорили. Я тоже в душе, инстинктивно, за себя возмутилась, потому что почуяла эту «гниленькость» Карташевскую и на себе, этого Карамазовского «цыпленочка»[840]. Помнишь, в самом начале в Заклинье?[841] Стоптанные туфельки, пухленькие ручки и т. д.

Нельзя непосредственно внутренно не возмутиться за себя. Слушай дальше. Сначала стало противно и не могла скрыть долго, безнадежно как-то противно. Но я знаю, что это не должно, это ощущение противности остаться. Я победила <его> в себе. Сначала было желание оставить их себе смаковать и себя, себя унести. Для всех осталась. Ната, уткнувшись в книгу, читала почти вслух что-то, не слушая. А я сначала, когда Кузнечик сказал, что я угнетенная, говорю, что мне просто противно и больше ничего. Потом преодолела и думаю, до конца доведу. Пусть. Кузнечик спрашивает его, — а как Тата, по-твоему (они на «ты»), имеет «гнилость»? (Иными словами, чувствуешь ли ты сладострастие, имеешь ли похотливую слюнявость, карамазовщину?) Сначала как-то мямлил полу хохоча, а потом говорит, когда уж и я сказала, что да, говорит, да, некоторые части имеют «гниленькость». Я уж после окончательно себя одолела и решила его разжигать до какого-нибудь пункта. Начали опять говорить. Не помню последовательности. Скажу отрывки. Кузнечик доказывал, что гнилость — ощущение — есть болезнь, декадентство. Я пыталась выяснить, какой Карташев представляет себе идеал гниленькости, влечения — отдельное ли это имеет в нем место, зависит ли это у него от эстетики, если взять в чистом виде, или же идеал влечения может быть и некрасивый, даже до старухи с отвислым животом. Говорит — если, не смешивая в себе с другими требованиями, других сторон своего «я», то не… зависит; (то есть я хотела узнать — правда ли это у него есть эта похотливость). В чистом виде вот это что значит: он говорит, как будто бы изысканный развратник, даже до растления детей, со слюнным течением, масляными глазами: «я люблю мяконьких, нежненьких девочек». Все ему говорила, но отвлеченно, не от себя, а чтоб выяснить только, говорю — это «и — цыпленочку» (так! ). Говорит — «да, не скрываю. Я всегда понимал Карамазова, думал, что мое ощущение похоже. И не скрываю!» При этом до глубины возмущается, искренно, когда говорит: «вы мне навязываете „не мое“, что мне нужен брак. Мне говорят: вам надо бабу!» Я ему и говорю — конечно, иначе аскетизм опять. «Да, тут, безусловно, нужен и аскетизм, я не могу не ненавидеть мужчин. А женщин, как более закрытых в этом, мне точно скучно. От того, что я не желаю брачной любви и не хочу детей, я теряю мало, а приобретаю много». (Я чую, что, может быть, все это голова.) Говорю: инстинкт вы ваш утверждаете — почему не утверждаете до конца? А головой решаете, что не должно быть. Рассердился.

Говорит: «Я сам за себя отвечаю. Дожил до тридцати лет. Как я могу утверждать собственное уничтожение? Да и вы не понимаете, значит, раз утверждаете, что головой можно что-нибудь победить, очевидно, у меня и другой инстинкт. А только женщины в этом от мужчин отличны: у них любовь начинается с духовного начала и кончается телесной, а у мужчин с самых низменных инстинктов и потом женщина делается божеством. Если Зинаида Николаевна занимается вопросами „пола“, то тут ей одной не разобраться, надо помощь сознания и мужчины».

Лежит на диване. Померк. Ната ушла спать. С Кузнечиком сидим. Говорю — вот, Кузнечик мимо этой гнилостности не проходит, не замечая, но относится к ней сознательно, а вы утверждаете в себе «цыпленочка», эту похоть, которая безусловно есть, если не уничтожение своей личности, то уничтожение другой, потому что личность со своими личными качествами, со своей сущностью не вмещается в личность другого, если отражается чисто индивидуально в том человеке, который ее воспринимает. Например, Карташев — своей гнилой рукой, Тернавцев — бедрами и т. д.

Он говорит: я заговорил с вами о гнилости, но другие требования свои, всю полноту, я не выставляю теперь. Говорили об одной стороне. И я ее утверждаю, потому что через нее познаю плоть.

Я ему не верю. Не верю я его инстинкту аскетическому. Силен «цыпленочек» и главен пока. Если есть и если силен, то нечего его и скрывать. Знать хочу, истина в нем или самосохранение рассудочное. Все время имела в голове Димочку[842]. И захотела я узнать еще поглубже сторону его «цыпленства». Сказала Кузнечику (уже поздно было), что хочу с Карташевым поговорить вдвоем. А сначала, когда он лежал, я около него на тахте сидела, и мы говорили с ним и с Кузнечиком, что Кузнечик в типе, чтоб иметь страсть Дмитрия Карамазова, а Карташев — отца Карамазова. Кузнечик ему говорил: «Отчего бы мне к Тате страстью не воспылать? Помнишь, на болоте, как мы с ней „спевались“?» Спрашиваю я его, понимает ли он Дмитрия Карамазова? Говорит — понимаю. Слушай дальше. Карташеву я еще говорила: я бы хотела в 10 раз сделаться гнилее — что бы вы тогда? Говорит — довольно, все в гармонии для меня.

 

После прогулки. 9 часов вечера.  

<…> Дальше теперь буду продолжать с того места, с того конца, как я с Карташевым говорить хотела. Еще при Кузнечике, когда он говорил — отчего не влюбиться бы ему в меня, страстно. Я так стала Карташева дразнить, чтоб еще разжечь, говорю — почему бы нет, что я, не женщина?!! (Так, будто мне до дна весело.) Говорю Карташеву: — «Пойдем, „цыпленочек“, к старушкам болотным[843], недаром на шабаше хочешь лягушечку поласкать, цыпленочка пощупать?» Да так к нему прямо и наклоняюсь. Ты думаешь, я не умею? Ты не знаешь. (И Димочка не знает: я с ним хотела турецкий танец потанцевать — не захотел.) Ведь подумай, каково ему-то: прямо, чуть не «впилась жарким поцелуем». Говорю: вдвоем пойдем, миленький, со мною. Потом говорю, что хочу знать, когда он и что во мне гниленькое видит, пусть, вдвоем, мне одной скажет. Тут-то, думаю, и увидим. (Ты думаешь, мне Ремизов чем родственен, какой подземностью?) (Да, еще раньше я о 2-м закате говорила. Что 2-й закат — рубеж, что человек достигает ощущения своего одиночества, и тут у него веселье, потому что он как бы владыка и над существами, которые не ведают любви и хотят воплотиться, — и страх, потому что как бы опасность у него, соблазн уничтожиться, потому что те тянут его к себе в небытие. Второй закат со страхом — еще близко к тем, шабашным, второй закат с весельем — уже шаг в другую сторону, к утверждению себя в любви. Ну, это можно бесконечно развивать[844]. Пока не к делу).

_________________________

Кузнечик ушел, а я его стала спрашивать, тут уже серьезнее опять несколько. Он говорит: вы моей плоти не бойтесь (!), я уже много думал, и знаю о себе; говорит — всякий мужчина то испытывает, что я, только он стремится сейчас же к…

 

После чая.  

…обладанию физическому и не сознает и не разбирает в той мере, как я, и не ощущает. А ощущать «гнилость» вот что значит: какая-нибудь одна часть тела или лица начинает как будто просвечивать сама, так ярко ощущается, будто зрительное ощущение — края резко контурами огненными обведены и внутри не жар, а будто коньяк пьешь, так жжет не спаляюще, а согревающе. От этой части — на тело, на другие места — свет разливается, или лицо освещается. Говорю — ну, а у меня где? Говорит — в лице, в глазах, около глаз есть такое место, а от глаз и на лицо. Нос, например, другое, нос уже нежность возбуждает, а усы на губе — очень важно. А еще «гнилость» — от походки вбок наклоненной. И, говорит, если б рост ваш или талия длиннее, не было бы того. А я говорю — ну, а если у меня шея голая, тогда? А тогда, говорит, шея нежная, и «гнилость» не в ней самой, а на нее разливается, и именно не сзади, а спереди. Я, говорит, говорю откровенно и прямо, что во мне зверь есть, но не только, и не лишайте меня всего, что во мне. Я, говорит, и трогательность чувствую бесконечно, как к ребенку, и нежность бездонную, и вакханизм <так! > необходимо и эстетику (о «Главном» — стыдится всегда говорить. И тебе обо мне, не мог писать, о соединении в «Главном»[845]). К Зинаиде Николаевне <чувство> было неполно, потому что были только «гнилость» и эстетика. А тут, у вас, говорит, полнота, и правда для меня.

Этого мало всего. Когда говорил, меня обнимал и трогал руку всю с начала; я решила — до дна, только уж реагировать сил не имела, а думала — пусть, ощущаю «нечистоту» прикосновений, уж сколько могу — стерплю. Нарочно не уходила, сдержалась. Потом в шею стал целовать и ниже. Я очень содрогалась внутри. Конечно, писать, насколько содрогалась, нечего, ты чувствуешь сама. Димочку помнила и ради него, а через него ради всех — испытывала Карташева и себя [846].

Опыт, Боже, какая это гадость! Какая серая скука, и даже уничтожение возможности радости. (Потому что «Ради» — точка отправления, не до дна истинная.) Стыд, гнусность. Насколько Карташев был правее меня в это время. Я ему и сказала твои слова, что он богаче меня теперь. Слушай еще.

Обнял меня и к себе прижал. Я наклонилась к нему, опираясь на диван, а он губы разжал и как бы не то целует меня, не то дышит так. А я все наблюдаю, как он дальше будет. А он в упоении повторяет: Господи, это лучше, чем мечты, это реально! Ужас! ужас! Боже, какая радость, какой экстаз! Ужас! ужас! И все не кончает. Смотрю на него, и мне даже показалось, что так побелел весь, глаза закрыл и будто бы в обморок упадет. Испугалась и говорю — спать надо, идите, довольно.

«Уж спать?» Долго оправлялся, радостно утопая в блаженстве. Чувствовала его богатым и правым (относительно), а себя скудной и лживой перед ним. Ушел в садик, потом к себе, а я со своей серой гнусностью в душе стала завиваться.

Легла спать, безрадостно и плоско. Тут и рыдала о тебе. Не то, не то. Будто : «то», но от этого еще хуже, потому что ощущаешь ярко, как подобно должно быть, чаянье ближе от сравнения. Где здесь наше, атмосферно-специфическое? Моя гнилость привела бы его в то же упоение и в Заклинье (помнишь, пухленькие ручки и т. д.). В чем же он меня утверждает, мою радость ему же в Главном, и свое отношение к Главному в связи со своим отношением ко мне? Где я была во время его экстаза и упоения моим телом? Я ему не отвечала, и он знал, что я не ощущаю его, — и не удовлетворялся. Все его богатство это — и с «цыпленочком» даже, я, как и ты, не хочу, чтобы вынес вне, раз для него это правда. И я принимаю, пусть пока я беднее, лживее, все, что угодно. Но и во мне есть какая-то правда. Я утверждаю, что правда его — и общая и относительная. Я в своей и в Божьей правде, он в своей и в Божьей. Для меня источник любви — отношение человека к Главному, ощущение в себе любви к Главному через человека. Тогда источник вечный, радостный, и ничего нет здесь запретного. Показатель истины есть внутри человека дух силы, радости, любви, полета и всемогущества через Любовь к Богу и Бога к тебе.

К Карташеву у меня так: Он к Главному со мной — тогда и я с ним к Главному. Он ко мне с Главным — я от него с Главным. Что за заколдованный круг? Столкновения еще предстоят. Но разврата подобного больше не будет. Я утверждаю чувственную любовь, только взаимную, равновесную и вместе к Главному. Я смогу его любить с радостью, когда и он меня будет ценить в Главном, любить требовательно, ревниво к Главному, когда его «цыпленочек» (пусть всё) будет так химически соединен с Главным, что от ослабления его в Главном, или меня, будет исчезать и «цыпленочек», пусть, я ценю эту любовь, и пусть она будет показателем моей силы и слабости.

Я хочу сама его любить с таким же захватом (пусть хоть и «цыпленочек»), потому что в этой радости и наслаждение есть правда, но она для меня пока невозможна. Я люблю и себя и его, а не его тело отдельно. После этого он еще больше ко мне тянется, а мне следующий день было невесело, плоско. Вот подъем без ощущения правды. Будни с серым дождем. <…>

 

9-е. Приписка. Трезвее.  

Если найдешь возможным, для Карташева (потому что они его мало любят, Димочка, главное), прочти им все это. Я теперь не хочу ничего своего прятать. Ничто меня не поколеблет, если не ощущаю лжи. Осуждений не боюсь, потому что все-таки что-то делаю, думаю о Дмитрии и Димочке — и пытаю, пока не чувствую лжи. А ложь не повторю. Гнусно. Здесь конечно гнусность была во мне, но нужно было и это сделать, опыт, не прав ли Димочка, укоряя меня в самообмане. <…> Судите, рядите, если не надоело еще все это «ковырянье» Дмитрию и Димочке! Все для вас готова сделать, ради Главного, укажите мне только правду и для меня лично. <…> Хочет ли, велит ли Димочка мне опыт мой довести до конца ? Зачем я так завишу от него и от Дмитрия в своей силе и слабости!! Что за безумная, тяжелая связь?!!!

 

10 июля.  

<…>   В пятницу приехал Карташев. С новым для меня запасом «цыплячества»… (Я без презрения! не думай.) Я разве цену не знаю всей тайны ко благу? И понимаю и «гнилость» и «цыпленочка». <…>

Ната легла. А потом мы долго еще говорили. Я говорила о том, что есть в мире и какая аналогия должна быть у нас.

В мире — одинокая личность — перегорает, творит — рождает произведение, которое живет вместо него (писатель, художник).

У нас — личность, творя, должна не перегорать (уничтожаться в момент творчества). Но как? — в решении — решение о «соединении».

В мире двойная личность в любви живет, перегорает, соединяясь, творит — рождает детей, которые живут вместо нее.

У нас — должно быть специфическое творчество между 2-мя, личности не должны перегорать (уничтожаться в момент творчества). <…>

В мире общество утверждает Государство. А личности — перегорая, творят, рождают устройство, это общество <…>, которое живет вместо них.

У нас должно быть соединение между: творчество, общество, причем личности не должны перегорать. Ни 1, ни 2. Как? То есть специфичность утверждения личности нужна во всех 3-х пунктах, и утверждается любовью, то есть я и беру 2-й пункт как должный лечь в основание всех 3-х — любовь, источник жизни в мире — между людьми. А то откуда из мира же взять этот скреп? для 3-х? Специфичности творчества среди нас, в соединении у нас 2-х — я не вижу. Род отрицается — корона, завершение любви к телу — не совмещается с полнотой личности у нас, несмотря на то, что имеет единственную праведность в мире в этом.

Отрицая в соединении 2-х творчество, рождение — отрицаешь мировую правду, и если не принимаешь, то во имя какого-то большого коронования в любви, большего творчества, а тут я слепа, потому естественно у меня отрицается утверждение исключительной  любви к 2-м.

Карташев говорит, что он не понимает, почему в мире, в любви теряется личность. Вот, например, супруги Кюри дали радий![847] А, по-моему, это не есть плод их союза — может быть, они не любили  друг друга, миру не то надо. Радий не есть их ребенок. Радий — дитя их соединения другого. Тоже дело делается и не любовниками. <…>

 

13 июля.  

<…> Я получила от Л. Дм. Блок письмо — очень зовет приехать к ним, говорит, что очень нужно и хочется поговорить, и т. д.[848] <…> Карташев говорил, что к Блокам ехать не надо. Очень щедрым быть пока нельзя. (Передаю общий смысл.) Надо, чтоб внутри было крепкое соединение, и выясненное. Даже я внутри удивилась, потому что не думала, что он так ясно и прямо начнет говорить. Говорил, что ему страшно важно, как у нас принципиально будет разрешен половой вопрос, или «брак», соединение двух личностей (тайна 2-х, по-твоему). <…>

 

24 октября.  

Пишу 24-го . Вот твое письмо получила сегодня. Пришло, как всегда отпаренное, отпечатанное, прикрепленное едва клеем на самом уголке конверта. И затасканное. Ну, да это, конечно, неважно. Я только боюсь, как бы не пропадали письма, а пусть себе читают, коли интересно. Дело семейное, неопасное. Пожалуй, что и читают из любопытства. Попробуй, напиши на пробу с печатью. И заметь — отклеивают ли мои письма к тебе. <…>

Ты не видишь, отчего я мечусь под Димочкой, который выводит меня из моих желаний, когда он говорит, что я влюблена в Карташева, и надо, чтоб все было естественно. Слушай же меня! — надо принять, что любовь, вся, какая есть, помещается для меня только в Церкви. Таково родилось мое сознание органическое — в жизнь, после отрицания любви как жизненного источника. Мне, выходящей, если только я выхожу из Церкви нашей, — не нужно любви. Там что у меня останется? Ты говоришь — безбоязненно, честно спросить. Там остается наслаждение гнусностью, мои черти, призраки шабаша, подземные котятки, упоение тайной к ужасу и к худу, стремление к автоматам подвластно, покорно, — такой взгляд на мир. И протест против этого со страданием, и ненависть. Не думай, что во мне нет ничего гнусненького; вопрос — как быть.

Твое письмо мне как-то в тоне самом, в твоем отношении показалось малым для этих вопросов. Точно ты самую-то Тайну проглядела, не выносишь ее на себе. Ты говоришь, что я — пути не хочу.  Неправда, только ведь вопрос — один ли путь, или нет. Мне знать надо. Ты говоришь — «цинично» о девушках и женщинах. Что же циничного? Это правда, это я знала. Мы еще не то говорим и не на этом основываемся… ничего нет тайного, все сюда вносить надо, чтобы помогло. Но как быть с этим всеобщим законом? Вот, может быть, еще какой путь — освещения, пронизывания всего, что может осветиться, и если что не может, то не брать, само не возьмется — не захочешь. Путь движения медленного, с возможностью срыва. Потому что брать все, и освещенное и неосвещенное, огулом, — потом, мол, увидим, — уже нельзя без лжи перед своей совестью. <…> Поэтому я считаю, что путь мой, первые шаги, как ты говоришь, — есть к приближению. Но вот знай и ты, что о том факте, что девушка не так уж очень не знающая ничего, не первой молодости и не «в романтической влюбленности», а имела более глубокую и серьезную любовь, я бы сказала, знающая хоть оттенок чувственности, если она все-таки отрицает самый акт, то нужно над этим подумать.

Бывали примеры, что до любви девушки отрицали брачное сношение, а полюбивши (конечно, с боязнью неизвестного), — и до брака фактически уже, наоборот, стремились сознательно. И пойми, милая, что нет во мне отвращения детского, прежнего, — я же знаю себя. У меня ощущение Тайны, дано мне это — ну, предположи же — ощущение Тайны к ужасу, к худу. Тайну, которую я могу, конечно, могла бы принять, если бы видела в этом не ложь,  а правду, не стояние, а путь. Ну, скажи, ведь ты мне пишешь о девушках романтических. А забыла ты, какая у меня была ненависть к Успенскому с его любовью недвижною? Забыла, что я тебе писала о нем? Забыла ли, как я говорила, что Серафима Павловна для меня как бы мертвая, не понимает радости чувственной? И что Алексей Михайлович мне ближе? Забыла, как я против Блока с его Прекрасной Дамой[849] от тесноты изнывала? Разве я вмещаюсь в образ той невинной девушки с чистой влюбленностью? Ведь, принимая самый акт, я как бы сливаюсь с этими моими чертями, им себя отдаю, половину мира беру, выхожу из Церкви, где (Отец с Сыном), где мне спасение и счастье и полнота.

Я, знаешь, начинаю думать, а вдруг этот же Карташев ближе ко мне, чем вы? Вдруг он-то меня и поддержит? Ты его не знаешь, как я теперь его знаю. У него нет такой исступленной стыдливости, как ты думаешь (в алькове с невинностью). Ценю то, что он физиологически совершенно нормальный человек. Представь его не с невинностью, а с обыкновенной женщиной. И я думаю, нормальнее себе представить невозможно. В этом пункте ты не права. И это ценно. И ценно, что он долго и упорно не понимал здесь моего ничего, утверждая жизнь в браке телес<ного> соед<инения>.

Когда вопросы многие предрешились, и этот открылся — и о роде и о безличности, он логически как естественную необходимость — принял, но не вник нутром, как я. Такому воздержаннику и такому чувственнику, как Карташев, не представима, например, возможность победы над плотью своей волей и своей радостью, в длительности, в бесконечность времени… у него от неизвестности женщины — обостряется до ужаса влечение. Вот тут и скажите: ценна ли будет или была бы возможность через победы в радости, светлости, близкого <в> чувственном наслаждении телом с молитвой, светом сознания, но без падения (то есть без крышки, а бесконечное усиление). Или если этого достигнуть, то и это ничего не дает, это нуль и еще хуже, чем простое соединение. Есть ли «путь» наш — путь к трем — в достижении этого ? Или не путь к истине? Или тогда все-таки нужно будет испытать и соединение, отделенное от Главного, как венец наслаждения только телом, в темном опьянении? Ведь это тогда нужно сделаться проституткой, войти во вкус наслаждения, все виды извращений пройти, это я понимаю, одним словом, сесть на помело да на шабаш ехать с ним, с Карташевым, потому что все равно уж не освятить — так там на шабаше и погрузиться в ласкание. <…>

Неистовства моего вы не знаете. Что по правде — я все хочу. Ты пишешь: путей я тебе не указываю. Но намечаешь. Ты пишешь: Физиологический протест против полового акта (я так нарочно выгораживаю «акт» как особую ТАЙНУ, отличную от Тайны Тела), ты считаешь, что можно рассматривать: 1) сохранять этот протест, утверждая в недвижности во имя вечного девства, отрицания плоти и пола, 2) побеждать во имя брака и деторождения, а у нас — 3) принять и победить во имя движения.

А может быть — сохранить во имя движения , во имя принятия плоти и пола, как протест против недвижности, сохранить в браке,  в церкви находящимся органически. Потому что вне Церкви заключение девственных браков есть неподвижность и протест против жизни (ну, не чепуху ли я говорю? как, по-вашему?), да и едва ли возможен при нормальной организации тела. Но так: не отвращаться, а испытывать: хочется ли тебе? Тебе, истинной, светлой, которая есть Ты? Ничего не поймешь. Я даже знаю, как можно перетолковать: я «светлая» и, значит, «чистюлька». Нет, а такая, как у тебя в «Алом мече»[850], истинная; это для твоего же ощущения привела пример.

Вот что я подумала.

Если у нас должен быть брак (тайна 2-х), то должно быть освящение, просветление.

Так вот вопрос: что мы- то благословили из того брака, который есть. Потому что из него же возьмем. Весь брачный обряд? Ревекка, потомство и т. д.? Или специфически что-то отличное?

 

27 октября.  

<…> Сегодня на молитве мне пришло в голову, что, в сущности, для меня, небесноминдальницы, пожалуй, вредно молиться. (Это я так решила, чтоб после проверки — отвергнуть.) Ты говоришь мне о пути, в котором явное есть то, что не приемлется здесь. Разорвать свое религиозное существо с данным мне при рождении — я не могу (у женщины эрос связан с психологией и религиозным сознанием органически. Это тоже «циничный» научный факт). Я должна выйти, оставить пока, идя твоим «путем», для опыта, религию, оставить молитвы. Это мне полезнее будет. Так и Димочка делает. Чтоб не было канители. Ни то ни се. Тогда, может быть, и возможен будет путь, о котором ты говоришь, но без любви, потому что ведь все же связано с религией. <…> Карташев мне стал очень близким. Он говорит, что удивляется, как переменился. Это для меня страшно важно , потому что случилось уже то, о чем думалось. Это мое утверждение. А с вами мне тесно, узко. И даже с тобой. <…>

 

Пишу 28-го, час ночи.   <…> Ты пишешь о бесстрастности девушки, даже о ее кротости, вообще. Это я помню, но не вижу выхода с твоей точки зрения: поборание этого протеста и принятие «брака» — факт: а может быть, и стану нормальной женщиной? Не забывай и Ты, что у женщин вообще любовь и религия связаны с мозговой деятельностью неразрывнее и беспощаднее, чем у мужчин. (Например: сумасшедшие женщины почти всегда эротоманки.) Как с этим фактом считаться? Этот факт нормальный в жизни. И не забывай, что протест у девушек бывает непосвященных, или романтически влюбленных в ангела чистой красоты. При чем же я тут ? <…>

 

11 декабря  

<…> Были мы на еврейском духовном концерте. Видела там Розанова[851]. Не говори, пожалуйста, никому, потому что я боюсь, что как-нибудь дойдет до Розановой[852], а он меня просит слезно — таить свято, а то, пишет, может быть горе. Я думаю, что Варвара Дмитриевна может опять заболеть от ревности. А мне все-таки хочется тебе рассказать, чего Розанов навыдумывал. Евгений Иванов говорит, что он еще с весны так: решил, что я ведьма, выпиваю кровь из Карташева, скрутила его и держу при себе. И тут, на концерте, рядом с ним было место свободное, позвал меня. Сели. Говорил, что меня боится. И зачем Карташев такой худой? (Сразу). Если бы он был толстый… или бы вы худели, что ли… «Ведь он в вас влюблен?» Я: да, да. «Ну а вы?» Я: да, да. «Я ведь как отец, вы уж мне прямо говорите: ну, и вы целовались?» (Жадно). Я: да, да. «Ну, — (со смаком), — и ему на колени садились?» Я: да, да. Ната говорит, что мы были удивительны издали — друг перед другом — и «страшненькие». Не помню, как мы перешли дальше, но я спрашиваю его, считает ли он, что я имею что-либо общее с Дмитрием и с Тобой, нечто в мыслях. Удивился донельзя — ничего, говорит, все разное[853]. Говорю: ну, так к какой же категории людей вы меня <относите—?>? И боитесь ли? Говорит: «боюсь», — потому что, кажется, что вот будто сонная я, а внутри есть вдруг громы и молнии, а вот где и для кого — неизвестно. А что категория — особая: к странным и интересным людям относит. И говорит, что в Нате (в лице) есть благородство. «А в вас, простите, — нет». Говорит: «С Зинаидой Николаевной нет сходства, потому что она для меня ясная, как мужичок, товарищ хороший, и ко мне хорошо»[854]. А я говорю: разве вы думаете, что я вас не уважаю, что вы пишете, не читаю? «Нет, нет, ничего вы не думаете про меня, и не надо вам: фантазиями занимаетесь, рисуете… Вам и людей не надо: надо одного для себя, — вы его и тащите к себе. Вот, например, Успенский почему-то вам не нравится, а и он бы не прочь около вас примоститься».

Мы поехали с ним вместе из Консерватории. Лошадь шла едва-едва. Иногда останавливалась и стояла, извозчик отваливался на нас, распустив вожжи. Я долго трясла его за пояс, и он просыпался. «Извозчик, натяни вожжи!» — «Да она тогда совсем станет…» (безнадежно и сонно).

На еврейском концерте жиды были в несметном количестве безобразные. Розанов силился восхищаться их здоровьем, но я возмущалась их безобразием. По дороге он сказал, что перестанет меня бояться только тогда, когда я выйду замуж и у меня будет ребенок, как у всякой нормальной женщины. Говорит: нельзя мучить человека, разжигать и не жениться. Что не поверит никаким «обстоятельствам», заставившим нас поселиться вместе, а все проще.

Потом говорил, что раз я так разжигаю, как говорила, «и на колени» и тому подобное, то нужно же замуж. Я говорю: как вы меня спрашивали, так я вам и отвечала. «Ну, зачем же меня обманывали?! Нехорошо…» Говорит: еще страшно, что у вас в рисунках два возраста всегда 1) юные, прекрасные, невинные девочки и 2) старые, с похотливым выражением лица. И юные — именно в самом прекрасном возрасте — 12–13 лет. И такой передачи он будто нигде еще не видал. (Вспомнил даже ванну, где я нарисовала.) Главное — выражение. Я говорю, что во мне есть эти два элемента и что он в этом понимании очень близок мне. Тут он решил, что так как во мне есть эти старики похотливые, то я, наверно, имела в жизни реально влечение к девочкам. Я говорю, что, конечно, имею, столько же, сколько и к старикам и старухам с их этим выражением. Но, к сожалению, в жизни не могу похвалиться опытом. Смеется, что «к сожалению» говорю, и не верит. Раз понимаю так, и воплощаю, — не может быть, что ничего не произошло в жизни. — Доехали до дому, поехали кругом Спаса[855]: «духовно обвенчались», потом я поехала его провожать в Казачий переулок[856]. Он мне о себе такое рассказывал, что передать не могу. И он сказал, что только мне рассказал, потому что ему кажется, во мне то же есть. Но мне было родственно, потому что видела в нем моего же «старика», «ночного котеночка», «розового поросенка», кабаненочка[857], и как кабаненочку смеялась радостным и жутким смехом, так и тут можно бы. И главное — понимаю его, вот что. Он сам говорил: ведь я тут совсем у вас из рисунка? Правда. Я ему показала, как надо человека пугать, что руками, пальцами делать, как подбираться. Он съежился, тоже в этом же стиле.

Теперь о другом. Об этом, пожалуйста, никому ничего. <…> Была я с Кузнечиком у Ремизовых. Серафима Павловна сообщила мне две тайны: I) что один человек еще, кроме Розанова, сказал, что я ведьма, II) что она знает тайну о Дмитрии. Первую тайну она мне сказала — кто, да не интересная, а вторая, что Вилькина письма Дмитрия показывает и хвастается всем. Что она возмущена.

 

После чая.  

Возмущалась сначала Вилькиной, и Дмитрию только удивлялась. Я постаралась, сколько могла, отрезвить ее преклонение и объяснить ей Дмитрия как обыкновенного человека в жизни, даже как человека отвлеченного, идеализирующего предмет своего влечения в некоторой нежизненной пассивности. Серафима Павловна вскипела, как не знаю кто; говорит, что я тепличная, что не возмущаюсь Дмитрием, что Дмитрий не имел права восставать против пошлости, если сам пошлость делает. Что она его любила и верила ему, как Учителю, а теперь презирает. Я говорила, что я очень рада, что и сам Дмитрий будет рад, что его Учителем считать не будут. Что это тяжело. Что ее острота в этом доказывает, как она мало знает людей и нас, в частности, всех. У всех грехи, и каждый за всех страдает. И конечно не этот факт один способен возмутить: масса других (и себя в том числе подразумевала), которые превратили остроту в хроническое состояние. Я все подливала масла в огонь, чтоб ее вывести из ее отношения, как к святым. «Воображаю, как Зинаида Николаевна страдает от его пошлости!» — что-то в этом роде говорила. «Чего ты смеешься?» — на меня. А я радуюсь, что она из своей святости голубиной, бичующей других, выйдет. Потому что это ненавистничество лавинное ужасно неприятно. Я, право, была за Дмитрия с его Бэлой тогда больше, чем с Серафимой Павловной, хотя, может быть, ты это и не одобришь. А вот тесно мне с Серафимой Павловной — издавна душно не приходится она ко мне. <…> Так и ушла от Серафимы Павловны. Она мне показалась совсем маленькой передо мной, я даже ее поцеловала, как маленькую, бедненькую все-таки. И Алексей Михайлович очень, видимо, Дмитрием огорчен. Я говорю: ты еще Философова не знаешь! Не знаешь вообще всего, что происходит у нас, споров, несогласий не знаете, трудности. Рада, точно похвасталась Димочкой. Жалко, что собой так властно похвастаться не могла. (Хотя, если бы она знала, — меня бы тоже ненавидела.) <…>

 

18 декабря.  

Пишу 18-го декабря, 4 ½ часа дня. <…> С Натой говорили. <…> Она скорбит, главным образом подавляется тем, что она, как всякая женщина, не человек, а сначала презирается человеческое и утверждается то, что не ей принадлежит. Утверждается ее женская природа, женская — не человеческая, а даже зверино-животно-человеческая. Оттого-то недавно она мне сказала, что переход к человеческому уважению женщины есть принятие ее как Прекрасную Даму. Как путь. Бедненькая, прямо ее душит это все, о чем я тебе уже не раз писала: весь мир, все «люди», в сущности, не люди, а «мужчины». Друг с другом им хорошо, а отношение к женщине личное (для себя), животное, эгоистическое. Оттого в ней и веселости нет, оттого она и подгибается, как травинка слабая. Говорит: Зина может сносить унижения супруга Мережковского, «женский ум» и т. д., и ты можешь пробиваться, а я не могу. Лучше уйти тогда.

Я говорю, что нужно сознать, что они слепые и тоже бедные, потому что не знают, что в мире жизни нет без женского начала. А у нас, здесь ничего и родиться не может без женской человечности.  А ты это знаешь, цени себя больше. Говорю, представь, если бы и ты попала к каким-нибудь готтентотам, которые тебя приняли бы за обезьяну, — что же ты, признала бы себя обезьяной? Или бы стала учить готтентотов тому, что сама знаешь? Говорит, что чувствует, что все это она имеет — безосновательно, бездоказательно и бессильно. Оттого и покорно уходит, с унынием в душе. Я говорю, что и надо все доказательства иметь, взять все, что пронизывается светом, обокрасть, и исследовать и себя и свою слепую природу. То есть то убеждение, то предзнание — доказать как знание, отношение изменить. Все собрать в одну точку, тайну к худу, брачное соединение. Все вокруг этого. Между прочим, говорила, что Димочка ближе к нам в этом (со всем, что имеет за собой), нежели хотя бы Розанов, потому что Димочка (Розанова надо обокрасть) понимает Тайну к худу как вкрапление в инстинкт. И это случайность (которая, может быть, мне вменится в минус), что я не имею той силы инстинкта, которую имеет Димочка. Я думаю, что Ната, если бы была мужчиной, то была бы Димочкой. И я думаю, что она ненавидела бы себя, презирала бы, ненавидела б женщин. И, может быть, пришла бы к самоубийству. Ты знаешь — у нее яркое ощущение тайны к худу. Нельзя осуждать. То, что она так протестует, это, может быть, доказывает ее малую стойкость; и отчасти я думаю, что она и в себе эти инстинкты ненавидит, как слепое. Только она не верит, что возможна какая-то победа. (Повторяю еще: не навязывай мне: «аскетическая победа».) А я в безумии, в ужасе, в радости, в слабости, в силе верю. И верю в то, что сейчас уже может быть. Сроков нет.

Ната потому с Серафимой Павловной не согласна, что Серафима Павловна находится в наивности, что люди, хотя бы революционеры, могут относиться по-человечески. Не подозревая, что это частный случай, исключение из правила, мелочь. И ей довольно человеческого отношения революционерского, товарищеского. А я знаю, что Ната тоскует о большем. Говорю Нате, чтоб меня-то хоть бы все время благословляла безумствовать, а то она хочет благословить раз навсегда, а потом отойти. Она говорит, что от Карташева ее отшибает всякий раз за три версты, когда он скажет что-нибудь, где «мужское» презрение почувствуется'. Что-нибудь: «это чисто женское суждение». Или: «как я рад, мужское, основательное отношение», или в этом роде. Я ей говорю, что мне не меньше, чем ей, гнусно, но от этого-то у меня и является действительный протест. Хотя бы с тем же Карташевым, как самым ближним. Победивши в одном, явится больше силы и веры.

_________________________

<…> А для Карташева очень хорошо было вчера: не все ему по маслу: с Натой не считается, в лицо не смотрит. Я ему говорила, что у него ко мне даже не обычная любовь, даже не страсть, даже не влюбленность, а чистое, обнаженное влечение, физическое, откровенное, как у всякой лошади, собаки, кота. Так началось, были примеси разные слабые, а целое — это вот и есть это, зверино-человеко-Божье. Говорит — да. Хорошо, что видит. А увидел потому, что уже имеет нечто большее: оттого глаза на прежнее просветляются: прежде утверждал, что это-то и есть «любовь», а у меня пустыня. Теперь считает, что я имею, но он безнадежно пуст. Это хорошо. <…>

<P.S.> Я Нате сказала, что если бы я была не я, то есть оставить одну слепую мою природу, то я была бы проституткой со вдохновением. Недаром Савинова[858] многое во мне ненавидит и говорила, что в Натином лице — чистота, а во мне «вавилонская блудница» («а в вашем лице, простите, благородства нет» — Розанов). Впрочем, неверно: если бы можно было быть «проститутом»… (название известно)…

 

19 декабря.  

Продолжаю вечером 7 часов.

Сейчас ушла Ася. Даша[859] ей по обыкновению стала жалиться. И ругала. Ася ушла, когда я вошла. Даша же объявила в неистовстве, в ответ на мое спокойное заявление, что у себя в доме подобного урода я терпеть не желаю, — сказала, что она «раскроит этому холую всю рожу, трясучему мужику. Забыл, как у порога Зинаиды Николаевны стоял, хам! Зинаида Николаевна небось…» и т. д. «Я ему мстить буду…»

Ася после говорила, что я должна сделать так, чтоб Антон Владимирович уехал от нас, потому что эти истории — мерзость. И пусть бы приходил, хоть каждый день. Говорит — нарочитость у вас, сама ты его до дна не принимаешь, Ната Кузнецова любит. А Карташева нельзя, Урия Гипп[860], слизняк. Если не имеешь трясения — удивляюсь тебе, просто слепота какая-то.

Вообще, удивляюсь людям — надо жизнь прожить только поскорее, как можно легче, потому что природа это все: все направлено на род, рождение детей. Женщина не рождающая, например, — не нужна, быстро вся атрофируется и вычеркивается природой. И вся — для рождения. А если народит, сколько может, тоже вычеркивается, как хлам. И все так. А если ты в экстазе поняла истину, и экстаз в тебе остался хронически — значит, ты имеешь эту истину для себя только, потому что все субъективно. Утяжелять свою жизнь — бессмысленно, а устраивать — бесцельно, потому что самообман, что можешь победить природу и чего-нибудь достигнуть. Например, Карташева ты ведь не до дна принимаешь, а думаешь, что до дна. Говорю: и не думаю, что до дна. «Ага! Так нечего и обманывать себя, что будет». (А сама-то ведь, я-то, Тата, знаю это трясение, о котором она говорит, есть.) — «И Зина до дна не принимает, органически, и Дмитрий и Философов, и все вы».

Мне кажется, что все дьяволы-искусители собрались на меня из всех щелей. <…>

 

20 декабря.  

<…> насчет Бори и Любы. Ты не думай, что я за нее. Во-первых, ты, может быть, не знаешь, ведь они живут в браке, настоящем, с Блоком. Мне говорил Евг. Иванов, потому что ему казалось, что все этого не думают[861]. Мать ему говорила. Я ей и писала даже, что пусть она оставит все психологии, а просто возьмет того, кого попросту больше любит. Еще весной. И она мне сказала, что так и разрешила и решала. Просто естественно больше любит Блока. Вот и все разрешение. Ты это про меня брось, не думай. Мне нужна тоже ясность до конца. Если просто — то просто — и тогда истина. Только надо знать — основание-то что, какое. Источник в чем? Это вот главное. Тут не нужно подмены и лжи. А про Любу — многое правда, конечно.

Насчет там этих бессмыслиц, что ты пишешь, что как не замечали. — Так не замечали, потому что считали это явление частным. — Вот, Вяч. Иванов влюбляется в мальчиков, любимчиков[862]. Какое дело, что он там делает? А раз уж какие-то кружки пошли — дело другое. Еще кое о чем знали, Серафима Павловна говорила. Сказать, — не знаю, хорошо ли будет.

Потом вот насчет того, что у Карташева не тот путь. Конечно, если бы не тот, то ничего бы и не было. Надо взять тот, который есть один. И так это и есть. И тут не сомневайся. Да, «если два хотят вместе идти, то с двойственностью надо считаться» (из твоего письма). Это верно, иначе нельзя. Надо многое давать друг другу в залог будущего, смиряться.

_________________________

Розанову я писала в тоне глубоко-серьезном в смысле ТАЙНЫ. В тайне нет грязи. Грязь в плоскости. Написала так, чтобы он бросил свое отношение ползучее, потому что в нем есть эта плоскость, слюнявость, его грех, накипь на его правде. Писала о том, что его правду понимаю и принимаю, но не всю, не до дна. Что есть другая, как девственность. И это должно быть одно, одна тайна ко Благу.

Впрочем, я тебе перепишу. Нарочно запутанно пишу — пусть за ведьму или «угрюмую чертовку» принимает, как он мне написал. Выявляться перед ним не следует. Но и тон серьезный взять нужно. <…>

 

<20 декабря, продолжение>.  

Не думайте, что я как-нибудь в корне сомневаюсь. А вот, возьмет, и бес смущает: мечтается о жизни «вольной», предлагала вчера Карташеву поселиться с сестрой[863]. (У сестры глаз болит, может, пропадет. Розановы его упрекают, что он не заботится о ней; он хочет копить деньги, чтоб весной мы его не бросали, если заграницу — то и он <…>.) А мне с Натой — заниматься искусством, изучать, смотреть, время тратить на заботу об этом только, ни о чем больше не заботиться, не мучиться, кроме этого, работать. Поехать куда-нибудь, в Ярославль, — для этого же. Любовь свою к искусству не растрачивать, не направлять в другое русло, в Главное. Думать, проникать, утоньшаться в Главном, вроде Бердяева, — и, как он, жить по-прежнему, но зато, как он книгой своей живет, так и я бы. Ходила бы к Блокам, к Лидии Юдифовне, писала бы портреты. Надо дорасти до образа художницы, много учиться, хочется учиться. Не глодаться совестью за свои недостатки во всех иных областях. Вот так бы жить, как Дмитрий жизнь прожил в работе и все для нее. Даже людей презирать хорошо, зато дело сделаешь и людей подвигнешь. Сколько нужно лишений Дмитрию, чтоб выйти из маститого литератора, а как трудно начинать быть чем-нибудь, учиться и выходить из этого же. Если этого не понимаете, меня же упрекаете — не удивляюсь: привыкла.

Димочка что мне советовал бы? Налечь на рисование, бросить все безбоязненно, и я буду права? Пусть благословит — все брошу, что бросится! Во имя Главного — Главное брошу! Еще что советует? Учиться? Все брошу, во имя Главного брошу и буду учиться! Пусть благословит. Но тогда не могу думать ни о вопросах, ни о Главном, ни о Четвергах, ни о Субботах, ни о Карташеве, ни о Нате, ни о вас, ни о нас, могу немножко, между прочим. Ни о соединении, ни об ответственности, ни о любви. То есть думать отвлеченно — да, но не мучиться, не жить, а как Бердяев. Зато буду в Публичную библиотеку ходить, зато буду до 10 часов в академической библиотеке сидеть, зато буду в 12 часов спать ложиться, бодро работать с утра, не нервничать. Может быть, тогда и в Карташева влюблюсь снова, попросту, по-давнишнему. Хотя тогда лень и не надо будет его: ведь у нас профессии разные. Он мне чужой.

Ведь это тоже путь, тот, который я должна была прожить до  моего рождения в новое сознание — но не прожила, отстала. Это то же, что ты мне советуешь сделать теперь в новом рождении — с Карташевым, пройти весь путь старый, оторвавшись от того, в чем я теперь. Ты боишься смешения? Что я старое свое, «девичье», прирожденное, принимаю за новое? Но что же делать, если я уже и со старым своим здесь очутилась? Значит, и выходит: забыв о новом, начинать сначала; будто ты еще идешь только к сознанию: ступень следующая будет: рву мое прирожденное, подобное только новому, и этим по виду только удаляюсь от нового, но это и будет только следующим шагом, в сущности ближе к новому, чем раньше. Этим шагом я только еще в жизни-то встану на уровень всех, едва дойду до Лидии Дмитриевны Ивановой[864], встану с ней рядом. (Приписала позднее от бодрости: как я мечтала быть равной «художникам».) Но смею ли я когда-нибудь встать с ней рядом до тожественности? Она-то права, я ей в ноги поклонюсь за ее правду, а я будто во лжи, потому что притворяюсь ею, а сама уже ее правду за правду не принимаю; уподобляюсь ей, уже знала, что я тут не останусь, что это часть Правды, следовательно, ложь перед ее Полной Правдой. Каждый шаг на пути я должна делать, собирая зародыши полной правды, соединенной, и когда выпадаю от невозможности вынести трудность собирания зерен — это и есть простимый грех. И когда не выпадаю — нельзя все-таки желать, считать правильным и единственным двигателем — выпадение, путь бессилия. (Знаю и возражения: а может быть, не выпадать нельзя? А невыпадение доказывает безжизненность? Может быть, и так. Но, если даже выпадешь насильно, — жизненность таким путем не приобретешь.)

Я бы, может быть, считала очень для всех нас полезным, если бы я была уже страстной женщиной, уже знала бы и носила бы в своем организме огонь и жар до невозможности с собой совладать. Но если этого нет (как ты утверждаешь), говорю просто как факт, — то что же делать? У Карташева есть. Это факт. С этими двумя фактами надо считаться. Еще вспомни, что ведь у женщин вся мозговая деятельность, сознание связано с половой любовью, вся религиозность. (Сумасшедшие женщины — почти все эротоманки.) Теперь разорви-ка! А мужчина (скажу еще циничнее тебя) имеет любовь как вполне отделенную область от его психики и мозговой деятельности. И любовь окрашена гораздо более зверинее, первобытнее от этого; ярче будто, но как бы не захват всего человеческого. Это и физиологически и психологически и логически и всячески так. Следовательно — если я уже соткалась, по природе, то нужно разрывать себя. Нужно считаться, именно здесь со мной как с женщиной, а не мужчиной. И считаться, то есть найти меня правой, и найти путь для меня, меня как таковой, а не вообще. <…>

 

28 декабря.  

<…> Читаю Крафт-Эбинга, которого тебе отошлю. Ищу патологии в себе и в окружающих. Карташеву сказала, что он фетишист и затем с виду онанист. (Узнала-то я раньше, интимно, и что у него только вид такой, но что он этим пороком никогда не страдал. Узнала, потому что были предположения Кузнечика.) Он с ужасом, что и, правда, его могут за онаниста принять. Потом говорил, что у него наследственное трясение.

Пишу 29-го вечером. Получила от Розанова <письмо>. Неприличное «с точки зрения». Ничего не понял из моего. (Думает, что я женолюбица в буквальном смысле, «Неужели 3 сестры такие?!»[865].) А я его-то чую.

 

30 декабря.  

12 часов 30-е. Сейчас были на «Балаганчике» Блока и «Чуде Святого Антония» Метерлинка у Комиссаржевской[866]. Старуха воскресала на сцене, страшная; в «Балаганчике» люди были куклами. А в театре все тот же салон Иванова. Бердяев не знает, к кому пристроится. Метнется к Сомову, Нувелю, Баксту, ко мне. Ни к кому не пристать. Были Поликсена, Сологуб, Чуковский, Осип Дымов, Чюмина[867] и т. д. и т. д. «Все тот же Ванька». Иванову Рыженькому (он что-то был нездоров) отдала твое письмо: обрадовала. Я прямо осязаю, как он вас не за личность учителей (это ему даже мешало), а вас за самое ядро любит. Был печальный и хорошенький. Блок выходил — автор — с лилиями в руках: дали ему. Люба была озабочена, но сияла «в туалетах». А мать Блока[868] мне просто запросто что-то полюбилась. Она живет одна — отказалась от своей радости жить с ними ради любви к Блоку. И маленькая, печальная и одинокая. Люба завоевала Блока, отняла у нее. И вот у меня к ней жгучая жалость. Повезу ей моего Блока подарить[869], она очень хочет. Потом все хотелось ей за кулисы. Говорю: а Люба разве Вас не может повести? Говорит робко: «Да не знаю, захочет ли». Тогда я быстро стала ее убеждать, что нечего и думать. Говорю: вон, Люба, идите к ней скорей, и она Вас проведет. И она покорно пошла к ней просить. Прошла за кулисы. Блока она любит больше всего на свете. А теперь живет одна, любимая собака даже подохла, а Пиоттух почти все время в разъезде[870].

Не знаю, Зина, хорошо ли, что Дмитрий Борю вызвал[871]. И хорошо ли, что вы ему советуете ехать. Что может измениться? Что Боря, безусловно, Любу любит страстнее, непобедимее — правдивее и значительнее, чем она его, — это я думаю. По-моему, Боря естественно махровит свою любовь, но махровость его, передающаяся Любе, безусловно, ее не делает здоровой. Поселяется кошмар, надрыв, взвинченность, безумие, «пяточки» подымаются от земли, и получается вывих. Как Боря может решить дело? Или нужно, чтоб она с ним пошла, или чтоб Боря убил себя. Но она решила, что она Блока любит, а не Борю. И в простоте своей естественной она значительнее, чем во взвинченности. Тише и серьезнее. Иванов уверяет, что при Боре она красивеет необычайно. <…>

Выхода не вижу. И думаю, Боре невероятно трудно. Конечно, он ко мне придет. И он потому вам мешает, что опирается на вас, как еще на своих учителей первых, по-старому. Не знаю. Любовь Бори к Любе не грех для него, потому что он сам еще нигде. Но заставить Любу полюбить Борю больше Блока — никто не может. И Боря Блока презирает, хотя глубоко любит. Ну, пусть, пусть.

 

1907

 

2 января.  

2-го. 3 часа дня. Вчера я пошла к Карташеву, потому что с Асей стало невыносимо трудно. Ушла Лиза[872] и Ася к Нате опять фривольным тоном: «Ну, а эта, Клара, тоже в вашем союзе? Все забываю, как ее зовут» (Серафиму Павловну)…, да, сначала еще: «Ну, а Абрамовичи[873] тоже из вашего союза?» Ната: «Нет». Тогда она о Кларе: «Ната, она тоже?» Я ей спокойно говорю: «Какой у тебя, Ася, пошлый тон». Она, кажется, перестала, я ушла. <…>

А здесь нянечка рыдала Асе, что мы к ней на Новый год не пришли. Прошлый год Дмитрий Владимирович в кухню пришел! Ната рассказывала потом мне и Карташеву, что она так объясняла свою примиренность к прошлогодней встрече без Аси: «Прошлый год вы были под влиянием Дмитрия Сергеевича, — ну, ему простительно, он все думал, что его патриархом сделают, уж этот год надо со „своими“ встречать, теперь уж Дмитрий Сергеевич уехал». А я к ней не могу теперь прийти: с Новым годом, нянечка! Она скажет: очень мне нужны все ваши поздравления. С вашими хамами встречаете! Тут-то ей и покуражиться. А я не желаю и этого с покорностью выслушивать. Ну, так вот. Когда я прихожу, уже ехать надо к Абрамовичам, Ася и говорит: нянечка плачет, что вы ее не поздравили; говорю: к чему устраивать нарочитость, когда я отлично знаю, как она примет меня с моими поздравлениями. Тут она опять: «Вы прямо искривлялись все, психопаты, и сами не замечаете, до чего доходите, противно, со своими проклятиями и ненавистью ко всем». (Она Нате говорила, что это половая психопатия, потому что на половой почве, а «пол», так надо до дна, просто или никак.) Я говорю: «К чему столько желчи? Никого мы не ненавидим и не проклинаем, а вот нас так и проклинают. Разве ты не замечала?.. и ненавидят». — «Вас-то? Слишком много чести… Я просто с вами не считаюсь, уж давно. Когда-то вы мне доставили много радости, а теперь совершенно некакого <так! — М.П. > отношения. Разве ты не замечала? Никогда ничего серьезного…»

 

3 января.  

Пишу 3-го, 6 часов вечера. Вчера вечером молились. Карташев рассказывал мне и Нате о себе, как он ощущает психологическое в себе женское начало. Вся личная жизнь в этом. Как до академии и даже в академии еще он радовался, что у него не мужественный облик, и этим себе нравился. (Но физиологически-то он мужчина.) И что когда он товарищей спрашивал: какие мужчины женщинам нравятся? — ему говорили мужские достоинства — он впадал в безнадежность, что именно его в нем для него ценное, то им и не нужно. (А именно им чтоб было нужно, а не «мужчинам» — не болезненно или извращенно.) Тайно перед зеркалом жесты жеманные делал. Когда лекции читает[874], то никто не подозревает, что он весь в женственности и боится, что это узнают. И вообще притворяется во многом, будто мужчина. Я это тебе так смело пишу, так как знаю, что это действительно не связано с какой-нибудь физиологической ненормальностью. Уж знать — так знать. Тут я на себя безошибочно полагаюсь. Бакстовских «хихишек» не выношу совершенно (оттого и знаю о нем все), это мне страшно. Так, что дух захватывает, и противно. Не то противно, над чем он хихикает, а то, что он хихикает. Поэтому у меня нет ощущения грязи от какой угодно гнусности, если только с ней считаюсь с серьезностью и с сознанием, что и в желаниях-то своих не всегда ты сам волен (как думает Бакст со сладостью), а что тебе дано беспощадно, и считайся с этим. Розанов это знает, что дано, знает, что его «я»-то здесь нет, — да ему и не надо. Ему эта-то безличность и нужна. Свят Розанов.

_________________________

Сейчас от меня ушла Любовь Дмитриевна. Она мне сегодня очень понравилась. И все мои прежние малые замечания вам — подтвердила. Она дала мне полное разрешение теперь написать вам все, о чем мы с ней говорили. Только боится, как бы ты не стала «вообще — в салоне» рассказывать (конечно Дмитрию и Диме — дело другое). Началось так: спрашивала, что вы пишете. Я сказала, что Боря в Париже, что она знала. Сначала не говорила ей, что он хочет приехать в Петербург. Она спрашивала, какой он теперь. Говорю: пишут, стал серьезнее, тверже. Поразилась: странно, говорит, может быть, последнее время. Из Мюнхена он им прислал по карточке с Блоком, в велосипедном костюме, в чулочках[875]. Говорит — последнее время на нем было столько «Скорпионовщины»[876], что «ужас». Она говорила очень просто, встревожилась за Борю и не понимает, зачем ему приезжать в Петербург. Я ей говорила о своем предположении — Боря думает, что истина-то любовь его к вам и что вы, если не влюблены, то должны быть, что Саша есть ваша смерть и т. д. Она мне так говорила: она виновата во многом, кокетничала. Но и Боря же своим поклонением ее вывихнул. Она так говорит: «Я совершенно измерзилась: стала каждым своим шагом любоваться и считать себя действительно центром, всякий жест, слово — полно тайного смысла. Чем они меня с Сережей[877] делали? Прекрасной дамой чтили…

Ну, я и была влюблена, надо же и это понять. И понять, что такая влюбленность не есть настоящая любовь. Тогда я у Саши совета спрашивала и сердилась на него, потому что он мне давал свободу, говорил: как хочешь. Он поверил в меня, и вот он мне и показал, где моя правда. В настоящей любви есть и влюбленность, конечно. Боря во мне превозносил то, что во мне скверное, безосновное, летучее. Все это был вывих, мой провал, моя пошлость. Саша меня вызвал к жизни первый раз — своей любовью, а то я бы была не человеком, а пустышкой, пошлячкой. Второй раз в этой истории он помог победить Борю, опять моего дракона, мою в себе пошлость и провал. Сам по себе Саша светлый, ясный. Мы с ним люди разные. Он не понимает, что нужна цель, движение, Путь. А я уж без цели не могу».

Я спрашиваю: «Вы уверены, что вы Борю не любите и что с ним для вас нет правды? Так ли это?» Она мне: «Ведь, помилуйте, целый год это было. Я уверена и знаю, что я Борю не люблю и что идти мне с ним не надо. Я бы хотела, чтоб он был, как прежде: Любовь истинная, только та, когда она взаимная, оба любят, а вот Борина — не истинная. И он должен ее побеждать».

Я ей говорила, что трудно безвольному победить органическое, особенно когда сам человек еще в своей правде усомниться не может. Он-то, верно, думает, что вы для него и он для вас. Она печалилась за Борю, как бы ему дать это понять, как его образумить. Было жалко ей его. Говорит: если бы кто мог ему помочь, то Мережковские, а они-то его поощряют. Я ее просила тебе написать самою, но она с грустью говорила, что не знает как. Я ей сказала, что иногда она мне сама кажется оборотнем «не то есть, не то нет». «Да, — говорит, — есть это во мне, но есть ли какое-нибудь „основание“?» — «Персть — есть», — говорю (иногда, когда без надрыва она, в серьезности). Была очень простая, серьезная, и в простоте значительная. Ей, видимо, было трудно мне говорить, и удивило, что Боря вам рассказывал.

Я все ее слова и вопросы перевела в одну длинную речь, по существу все включающую. Боре не читай, а можешь сказать, я думаю. Или от себя, что ли. Борю мне жалко ужасно, но, право же, Люба не та, что он о ней думает. Как быть — я не знаю. Может быть, когда-нибудь они опять сойдутся, даже, может быть, один для другого предназначены, но не в той форме и не сейчас. Люба все-таки больше живой человек, чем сосуд жизни — внездешней. И у него, несмотря на махровость, — мужская, безличная влюбленность.

 

10 января.  

<…> Вечером Карташев мне переводил латинский текст из Крафт-Эбинга. Уже втроем, не глаз на глаз, стыдится. Я для себя и тебя, потому что надпишу, чтоб лишний раз не спрашивать: легче, проще читать сразу, а потом, я думаю, и ему не без пользы: всю-то книгу он все равно не прочтет. Довольно отважное предприятие, но ничего, переводит стойко. Иногда ужасается, иногда стыдится, иногда запинается, но кое-что и западает. Я теперь лицо его очень хорошо изучила и знаю, когда что отражается. Все оттенки. Очень согласуется все с моим представлением о лике, лице и личине. Один раз было почти приближение к совершенному (и лицо соответств<ует> внутреннему пережив<анию>). Значит, возможно. И я не ошиблась: какое-то соединение с Главным возможно и должно и единственно прекрасно. Но знаю и непереваримый отврат; особенно Карташев гадкий может быть, и глаза исчезают с лица. Это я только тебе пишу, им не читай. И еще знаю точно, насколько Карташев для меня мертвеет, «трупнеет», когда отходит от нас, или ожесточается, и насколько я сама трупнею, окостеневаю и делаюсь бесчувственной и абсолютно пустой, выдутой — в той стороне, которая обращена к нему. Это уж истинно, проверено, не голословно.

<…>

 

21 января.  

<…> Ведь у нас в Главном, в сущности, вопрос о соединении 2-х начал химически, в единое — личное начало и общественное. (Женское и мужское.) Христос — полный человек — имел 2 начала разъединенные, Христос, Бог — имел эти два начала соединенными. Пока личность Христа была близко — устраивалось детски-мудрое Целое, как бы с ним посередине. То, что имел Христос — и что он дал уже миру, — вскрывается медленно, в сознании. Таким образом, является, что сталкиваются эти два начала в мире, вся ткань мира в этой игре, в движении, искании одного, единого их 2-х. Если мы это поняли, то начать должны с того, что пронизывать мир, Розановское мясо животрепещущее (облик тайны 2-х в мире) — личным началом. У Карташева есть ощущение живого тела мира (Розановский пафос), есть ощущение общественности (Булгаковский пафос[878]), есть ощущение себя частью мира (пафос к книгам), есть ощущение живого Христа для себя (пафос отшельника-аскета). Когда он уходит в одно — не видит другого, когда повертывается > в другое — не видит ничего остального. Все не соединено. Ему нужна любовь, чтоб это понять, свою ценность узнать, узнать, что истинный пафос есть чаяние соединения этого всего в Единое, в Церковь (разрешимое только здесь, в ней), он знает. Он говорит, что знает. У меня есть просто чаяние, и знание хоть предчувствия той полноты радости, которая должна быть.

Карташев говорил, что, когда он представлял себе, что он живет в одном из своих пафосов, уж ему мало, он хочет всего, в едином соединении.

 

26 января.  

Вспомнила, что мало писала тебе о Розанове и о нашем разговоре с Карташевым насчет своих отношений к «полам». Говорили исследуя. И — странное какое явление. Во-первых, все извращенности в зародыше. Затем во многих тонкостях у меня отношение мужское, активное, а у Карташева женское, пассивное — в переживаниях и представлениях. Помнится, я тебе писала, что мне представимым кажется быть мужчиной по отношении к проституткам (как тип множественности ) или даже мальчикам, нежели быть проституткой. Познание мира через «пол» же — множественности, бесконечности, безличности. Или же уже тогда противоположность, — влюблен<ность> в Христа, экстаз монаха-аскета (или монашки — это однородно, скорей, пожалуй, монах-то украл у монашки).

У Карташева есть желание подчиненности, безактивности. Желание в детстве быть девочкой, желание быть с девочками, чтоб приняли. (У Наты желание быть мальчиком. И у того и другого — зависть. А у меня желание соединить и то и то.) Осталось и теперь: меня захватывают женщины-амазонки (кстати, в цирке были недавно с Ивановым[879], с 2-мя дворниковскими девочками маленькими, их даром прихватили). Так ловкость, соединенная с женственностью, сила — очень зависть возбуждает и притягивает даже скорее. А, например, «мужчина» в своей ловкости — этого мне мало. Женственные «мужчины», лица, конечно больше нравятся. Затем: если представить гнусность, распуститься, то является жестокость и скорей активность, а не пассивность — и уж тогда вроде как ты над Венгеровой издевалась[880]. Тут-то и сладость.

Может быть, извращение есть, но Розанов не без прозорливости. Но ты не думай: ведь это безусловно крупицы. Не подумай чего-нибудь узкого, одностороннего. Ведь извращение у людей показывает только, как людям тесно в тех рамках, какие дала им природа естественная, животная. (Я и о древних извращенностях говорю: я шире, шире смотрю на человека в мире, о том, что грех первородный только на человеке, но не на животных.) Кончилось ее творчество (Бога), должно начаться другое (Христос родился-таки, завершил). Человек должен прозреть и понять, что он все равно себе не <по месту —?>, или он должен стать снова животным до Христа, как предлагает Розанов, который даже сношения с животными утверждает[881]. Все равно, все «милые сестры и братья». И даже не чует ужаса, который зародился у Тернавцева, который говорил Карташеву: «Самый-то ужас в том, что лицо жены в этот миг исчезает, проваливается, вот этот ужас вы поймите!» Тут уж тоска новая смертная.

 

Пишу 27-го, 12 часов вечера.   <…> Я была у Вячеслава Иванова с Ремизовыми, из нас одна. Бердяев читал «Декадентство и мистический реализм»[882]. Не понимаю, как он может опять здесь же о догматах, о религии, Христа поминать. Лидия Дмитриевна сидит в кресле на колесах (у нее нога болит), похуделая (так! ), лучше стала, в красном плюше задрапирована и золотом ожерелье. На полу в голубой рубашке по-детски сидит Гофман (Зина, может быть, это не тот Гофман, о котором Нувель пишет, — их два), «играя мальчика». Носится Чеботаревская, Волошин, Нувель, Бакст, Городецкий, Блок, Вергежский, Маковский, Рерих, Сюннерберг, Мейерхольд[883], актрисы потом приехали, Блок с Чулковым ухаживали за ними[884], Серафима Павловна говорит. И Гофман и Вяч. Иванов возражали. Вяч. Иванов утверждал несоединимость искусства с религиозным действием и во имя сохранения искусства опять свое мифотворчество. Причем стихи Городецкого сказал наизусть из «Яри», про рожь[885]. Густая заразная атмосфера. Появился рояль, и в следующих комнатах гудели люди и играли на рояли. Бердяев доказывал свою правду, как заведенный, никому не нужную. Никто даже не понял сути, а решили, что он против декадентства в искусстве, и герой. Отчего люди такие незрячие?

Скоро я ушла с Успенским, когда кончили Бердяеву возражать и облегченно все пошли играть на рояли и говорить стихи. Серафима Павловна рассказала инцидент на следующий день. Мы с ней условились идти следующий вечер к Евг. Иванову, но она к нам пришла, окончательно потрясенная, и говорит, что всю ночь плакала, не спала от Вяч. Ивановского инцидента. Никогда не пойдет туда.

Пришли актрисы. Волохова, очень красивая одна. Серафима Павловна стоит, смотрит, как это ухаживают за актрисами, за руки хватают, и говорит Лидии Юдифовне и жене Щеголева[886]: красивая Волохова. А Щеголева с завистью — «вот, нисколько, ничего особенного». Раздраженная Серафима Павловна: «Красавица!» Лидия Юдифовна с удивлением — «вот, Серафима Павловна, и ничего не красавица». Серафима Павловна властно: «Красавица!!!» Тогда Лидия Юдифовна к Лидии Дмитриевне — «Лидия Дмитриевна! Новость по вашей части — у Серафимы Павловны к Волоховой лесбийская любовь!»[887] Серафима Павловна в ужасе, не знает куда деться — не то уйти — подумают — правда, остаться — противно. Вяч. Иванов жадно: «Серафима Павловна, я с вами хочу поговорить!» Серафима Павловна злобно: «Надоели вы со всеми вашими любвями!!» Вяч. Иванов обиделся: «Ну и скука с вами разговаривать!» Ушел.

На другой день к Серафиме Павловне пришла жена Волошина (лицо, как у Мадонны на картине Филиппино Липпо <так! >) и рассказывала, что она уезжала от них в Финляндию, не могла быть с ними (квартира у них общая, кажется)[888].

Я была у Иванова Евгения, одна, Серафима Павловна пришла к нам и не пошла со мной, обессилила. Рассказывала им без меня, что Алексей Михайлович написал рассказ, как монахи с мухами развратничали, и что Сомову ужасно понравился и Алексей Михайлович переписывал ему это собственноручно[889]. Серафима Павловна возмутилась, и он не стал переписывать.

 

4 февраля.  

В среду я поехала к Блокам. Думала, они — одни. Пока Блок писал письма и ходил их опускать, мы с Любой поговорили немножко вдвоем. Об отце она рассказала[890]. Говорит: «Когда я на него смотрела, мне казалось, что это все-все прекрасное, не может погибнуть. Как-то, может быть, по-другому, но это самое. Я думаю, это воскресенье предчувствовалось». Я ей говорю: Люба, значит, вы, в сущности, ведь не смерти радовались, а жизни через смерть будущую. Она не поняла меня и так и осталась на том, что смерть у нее ни ужаса, ни протеста не возбуждает. <…>

Пришел Блок, он радуется именно эстетично, самой смерти, и Любу путает, потому что будто одно и то же у них. Потом пришел Чулков, надушился не то фиксатуаром, не то брильянтином[891] для усов. Пошел к Блоку, а я Любе говорю, что я задыхаюсь, такие духи. Она и скажи Чулкову, что я задыхаюсь. Тогда я и начала откровенно. Говорю: платок дайте, — духи. Как будто не то. Говорю — вы, наверное, были в парикмахерской, вам голову напрыскали, прямо невозможно. Блок его голову понюхал — без сомнения, говорит, был у парикмахера. Сидели за чаем, я ему предлагала на голову платок надеть. Люба принесла мне свои духи, чтобы я отвлекалась. После чая Чулков стал прощаться, очевидно из деликатности, что воняет. Подозреваю, что эту вонь издавал его галстук надушенный, потому что, хотя он и действительно случайно только что из парикмахерской, но голову он не стриг, а брился и пахнуть ничем не мог. <…>

 

17 февраля.  

<…> Серафима Павловна сказала, что она придет помолиться и крест свой принесет. Рассказывала, что было в среду у Вяч. Иванова. Говорит, актрисы 3, жена Блока, жена Чулкова[892], жена Щеголева и пигалица Чеботаревская пришли все голые. Жена Чулкова еще всех приличнее, жена Блока всех неприличнее. Так не ходят, потому что она на верхней части туловища имела только кружевной лиф, на плечах перемычки, а декольте невероятное. Но чем ниже, все тоже просвечивает, и ей даже показалось, что черное кружево на белой подкладке (а это — тело). Жена Щеголева выставила «грязные кости». Они сидели в комнатке укромной на каких-то тюфяках, окруженные Блоком, Чулковым, Городецким, Индейцем так называемым, — и говорили (Серафима Павловна нечаянно вошла — надо же ей, как раз все для нее). «Надо бы нам как-нибудь усовершенствовать костюм нашим мужчинам! Не надо панталон…» и т. д. А жена Блока говорит: «Какая здесь тихая и сладострастная комната!» Серафиме Павловне так было противно, что она Лидию Юдифовну и Бэлу оценила. И с Бэлой говорила. Я вспомнила, как недаром я у Блоков тогда была в издевательском настроении и говорила, что, значит, актрисы до такой степени везде распространились уже, что и в «Кружок молодых» попали[893]. Немного вышло неприлично, зато метко. Люба тогда и Чулков <очень —?> укоряли меня. Евг. Иванов говорил, что Чулков за Любой ухаживает[894]. Почему все стали видеть нечто принципиальное в своих ухаживаниях. Что такое? Чем это в мире важно?!!. И Евг. Иванов от Чулкова отметнулся как будто. Он все ближе и роднее. Подлинный он и уж не выдаст. После Ленсы[895] сразу как-то наш стал.

Бердяев читал там, конечно. Тема была «Эрос»[896]. Все об этом с разных точек зрения. Бердяев с христианской. В этот вечер он заходил к нам во время обеда, в восемь часов. Серафима Павловна убегала и молила никого не принимать, Карташеву тоже надо было заниматься, и ему сказали, что никого дома нет. Он сидел ½ часа у Карташева в комнате, писал ему письмо. Потом мы сидели в столовой, трепетали, что войдет: а, голубчики, вот вы где! Так ему и надо, что-то он очень противен со своим христианским эросом у Вяч. Иванова.

 

20 марта.  

Зина моя родная! Слушай меня, и все вы, что я решила. Очень важное, но, как мне кажется, единственное, что можно сделать. Я пойду причащаться с Карташевым. Решаюсь вот сейчас. Я остаюсь с вами, со своим. Я не разуверилась. Но предполагаю, что, может быть, нужно принять еще большую мудрость. Карташев уже раз и навсегда со всеми через меня связан. Если я в этом усомнюсь — все рушится за этим, потому что я в своей мудрости, в своей самой сущности усомнилась. Если он в своем главном будет один — он отделится, и у меня путей к нему не будет. Это я знаю. Я за него ответственна. Он свое имеет и наше тоже, но путь его такой. Он в этом до строгости праведен и все хочет во имя Главного же, Нашего же. Нелюбовно — я могу сказать «иди один» или «не ходи!». Но любовно я могу только одного хотеть — не порывать связи, а через любовь закрепить еще больше: если он в нас не верит, если он уходит, то я от него не ухожу. А через меня — и вы. И только я это должна сделать. Христос меня не осудит, и я посмею подойти к нему, потому что я иду не одна, а во имя Любви, коснусь Живого. Через это Карташев еще ближе с нами со всеми свяжется, я знаю. И он, как и я, будет иметь радость от соединения в любви, он поверит больше, убедится, что он не одинок. А трудно-то мне будет все равно, и тут я буду и с вами и с ним в трудности; он-то будет радоваться тому, что утвердится в нас и уже усиливаться будет, и так неполноту поймет. Вчера мы по поводу Дмитриева письма говорили. Он начал тебе письмо. Вот что приблизительно я могу еще прибавить: он говорит — нельзя начинать нового, через разрыв со старым. Причащение должно быть непрерывное. Надо свидетельство, воплощение, вселенского неотрывного соединения с Церковью единой. Можно причаститься в старокатолической церкви, где о царе не упоминают. До тех пор пока не будет приобщения и прошлой церкви, и исторической — нет веры в будущую, в нас как вселенское начало. Страшно, не берем ли мы на себя одних всю громадность, то есть Церковь ли мы? Христос ли с нами? Не зачеркиваем ли мы Божье дело, уже существующее, уже Богом устроенное?

Тут я поняла, что раз это есть — сомнение, то оно никакими убеждениями, ничем не смоется, кроме как делом. И вот я сегодня решила с ним пойти. Сначала к обедне так, а потом — причащаться. Поймите меня и благословите. Я верю, что мне так нужно. <…>

 

7–8 июня.  

<…>   Я думаю, не суждено ли нам действовать разно? Только так, чтоб никто в себе ничего не убивал. Я была бездомной, а я с вами была. Теперь, как вы мне не все говорите, есть у вас свое ваше между каждым членом Целого — так и у нас. Несправедливо уже стало мне обнажать перед вами каждого из нас: рождается Целое с Тайной, которую я, одна, не вправе вам передавать (ведь у нас нет первенства). Нет, и не будет подробных писем вам о нас. У нас совместной с вами жизни ведь быть даже и не должно: я принимаю во внимание каждого из нас. Так что и я уже не с вами фактически. Есть вы и есть мы. Так вот: может быть, и путь у нас внешне различен? <…>

Чтение мое состоит из: 1) православно-догматическое учение о первородном грехе — священника Бугрова[897]; 2) газеты петербургские и местные[898]; 3) послания Апостола Павла; 4) Декамерон. <…>

 

15 августа.  

<…> Карташев нас водил по Екатеринбургу. Его детство сплошь было сквозь детскую тайну зеленой травы, между камнями, «белого хлеба на улице» и т. д. До такой степени улицы и церкви с травой зеленой в оградах, большие тротуарные камни, тихие деревянные домики мне самой напоминают мое давнишнее, еще домосковское (то, что я едва вспоминаю, но уже не помню), что, когда он показал домик, каменный беленый — «Липки» (пять лип перед домом, осталось две, да и то одна сухая), где мамочка жила до твоего рождения[899], у меня слилось в одно — и мамочкино то время и его детство и мое и бабушкино, потому что тут же есть и место, где стоял бабушкин домик, в который она вожделенно стремилась из Тифлиса и заражала меня тогда этой своей тайной.

И улица архиерейская, по которой шел Карташев маленький, каясь в грехах, на служение с архиереем, — вся в детской тайне. И сад чужой за большим забором пахнет палым листом — темный — тоже тайна. Точно я согрелась и душа оттаяла, детской стала, нежной. Ната тоже это видела.

У Карташева дома кошмар. Мать — домостройка, в ужасе, нас проклинает, что мы его вскружили, видит подвох, что я здесь будто с зубом, боится монашеских сплетен, нас к себе — Боже сохрани. Истории, плач, истерики. Отец тихо страдает, не спит и медленно кротко подтачивается. А сестры родителей оберегают. Поэтому каждый приход к нам Карташева сопровождается трагедией (вроде нянечки). Но он ходил каждый день. И только вчера, накануне Успенья — не был, успокоил сердца их. А я ходила ко всенощной и в архиер<ейскую> церковь и в монастырь их. (<В> монастырь Карташев нас с Натой водил.) Видела Карташевского отца — узнала. (А он меня ведь не знает.) Дикое положение, а ведь не нарочно же я тут сижу. <…>

Карташев приходит часа в 4 — и уже в 7 уходит. Поговорим наскоро, а то и «говорить» не хочется, все в нутро здешнее, городское-детское забиваешься. Не то Карташев с тобой, Зина, сливается, не то с мамочкой. Не пойму, а какое-то слитие есть. <…> Он какие-то и сны видит о тебе добрые, будто праздник: он в стихаре и прилег. Ты к нему подходишь и в лоб целуешь, улыбаешься ласково и его одобряешь, что меня любит. И мамочка, нарядная, в какой-то шляпе особенной, будто идет с тобой и коробочку ему дает, а там — кольцо — тоже будто это обо мне. А еще опять тебя — будто на каких-то тройках после службы церковной ехать надо и ты загорелая, здоровая, с ним ласковая. <…>

 

28 октября.  

<…> Вот еще одно маленькое слово. Я знаю, что мы с тобой духом и желаниями похожи. Я с тобой со всей моей серьезностью согласна насчет реальности любви. Как я с тобой не соглашусь? Разве ты так пишешь, как Димочка? Разве это то же самое? Правда моя в том, чтоб идти в жизни до дна туда, где есть моя правда. Я не пишу тебе обо мне и Карташеве не потому, чтобы я забыла о нашей «двойке» (ведь здесь вдвоем: я и он. А он для вас чужой и враждебный. Я его взяла теперь только на себя) или наивно делаю вид, что исчерпывается все нашими разговорами. Я все время, все время иду, и здесь иногда мы с Карташевым вместе, согласно, иногда шероховато. Но знаю, что в этом его знаю только я одна верно, теперь почти как себя. Но вам важно, что выходит в результате, а не то, как идет, каким путем узнается. Только тогда ценно, когда получается нужное для Главного. Ты, милая, родная, одна знаешь самое прекрасное, ясное, живое и радостное, соединенное, грозное и вихревое — просветленное всем.

Карташев сказал сегодня, что тело властное тогда, когда нет ему заместителя сильнейшего. А если есть большее, то власть его растворяется. (Большее по радости.) Он говорил, что ощущение моего лица  (глаз, меня, как меня лично) есть этот заместитель.

Когда это он говорит с внутренней радостью — я ему верю, это показатель его правды. Ложь его всегда сопровождается темнотой, дьявольщиной. Я знаю, когда он с чем, с радостью или нет. И отчего бесконечны перспективы и отчего осадок. Во многом верю, как себе, во многом вижу отражение себя до тонкости. Он не «мужчина», несмотря на всю силу своей «плоти». Он такая же «девушка» (вы смешные, что меня не знаете), и девочка и мальчик. Милая, это я тебе пишу, как себе. Им — не надо. Они от меня далеко  и не верят, будто я младенец. Только я к ним хочу, а они ко мне не хотят. Не надо им читать, что я пишу. Я так прошу. <…>

 

1908

 

18 января.  

<…> О Боре пока не пишу. На его лекции были о искусстве будущего[900]. Мне Любу жалко, потому что она одна. Борина любовь не совсем здешняя, берет Любу хорошую, а дурную высокомерно презирает. Может быть, Люба в себе свою гнусность и презирает так же, но из гордости нарочно ее усиливает. Скажешь — не интересно, психология. Надо, по-моему, не принимая гнусность, как-то изживать-то ее вместе, в трудности быть вместе. Хотя не смею ничего утверждать, потому что не знаю, как быть реально. Я думаю, что те, кто любят, и могут только искать путей друг к другу. А что Люба Борю любит — это я знаю. Может ему делать всякие пакости — из гордости. И себя в гнуснейшем виде ему показывать. Свободу хочет себе для себя взять. Не смотрю на нее с «нашей точки зрения», то есть для чего ей свобода и т. д. Просто такой человек. И душа человеческая. На нее какие-то надежды ты возложила. Это ни к чему. Не знаю тут, пока больна — ужасна.

Получила твое письмо днем, в час. У меня был Боря. Он вам не пишет оттого, что должен был бы писать о себе в связи с Любой, а это невозможно, потому что сложно и он боится всяких химер, на расстоянии возникающих. Он ничего теперь, сильнее, проще и спокойнее. Уедет сегодня 18 января в пятницу, вернется еще 25-го, еще лекцию читать будет[901]. Бердяевым возмущается, говорит, что он не имеет права писать о том, о чем пишете вы. И о декадентстве тоже. Был у Блоков вчера вечером, но Любу не видел, она спала. Говорит, Блок — растерянный, слабый и милый. Он его любит. <…>

 

2 февраля.  

<…> Боря с Любой не кончил. И не кончит. Ты говоришь — как мне не надоело «подыгрывать» ему и Блокам. Очень ведь заманчиво, да и легко восстать и в одну линию все вытянуть — только, по-моему, в этом известная скудость, бедность взгляда получается. Припечатала, что знаешь. Конечно возмущение и стойкость — ненарушимая. Но как не заглянуть в человека, чтобы узнать — как ему-то быть с этим. Не я на его месте — а он на своем, если бы он взял истинный взгляд. Как иначе? Как ему по правде быть? Я утверждаю совершенно определенно, что Борю одного, вне его к Любе отношения брать нечего, потому что можно взять только пол-Бори. В жизни, в близости, в действии. Может быть, он ближе к вам, когда вдали, потому что ему-то кажется, что его дело соединенное связано с Любой (с его любовью к Любе). (Не люблю я эту отраву — 1–2–3. Он уж говорит о «чине 2». Зачем? Пусть сам называет, как думает.)

Не могу я отрицать Любу для него, с легким сердцем. Чую здесь Борину личность и ее храню. Он что-то об этом знает. Сам он делается тяжелее и лучше от всей этой трагедии и ближе к вам, потому что сам все серьезнее и серьезнее. Последний приезд сюда (2-я лекция о Ницше) он не видал Блоков совсем. Да, еще он был у Вячеслава Иванова. Там был Кузмин и еще две дамы с выразительными глазами. Спрашивали его испытательно, молится ли он и ненавидит ли Христа <так! — М.П. >. — Вообще давали понять, что у них что-то есть, какое-то действие. Боря замкнулся, чувствуя, что он что-то должен хранить, что он уже не за себя одного отвечает, и ничего не говорил. Вяч. Иванов при этом серьезен. И они говорили, что у Бори очень трудный «путь». Ведь Серафима Павловна тоже раньше еще была у Вяч. Иванова — тот ее увлек к себе, и те же барышни (одна Герцык) были[902], одна ее держала за руку, говорила, что любит, а когда Серафима Павловна сказала (кажется, на вопрос), что вас любит, — барышня ее оттолкнула от себя. Ну вообще, что-то начинается, Боря говорил, что он чувствует себя как бы на допросе, как когда-то Волжский[903] у вас. Боже, какая карикатура — неужели что-нибудь подобное казалось в вас, как теперь в них!

Боря мне понравился. <…>

 

17 февраля.  

<…> По-моему, с Борей так. Он Любу любит — соединил ее с самим собой, с самым для себя существенным. Люба, как мне кажется в глубине, еще, может быть, бессознательно тоже Борю одного любит. Она же говорит ему, что нет, и пока, кажется, все разорвали. Люба уехала на Кавказ[904], Боря в Москве. Здесь после приезда не видались. Бори она боится, как свидетель своей сущности и ее отношения к нему, и, как бесноватая, прячется, комедианничает <так! >. Весь плюс, все хорошее для нее добродетелью представляется, а грех нечто привлекательное, и как бы соблазнительное. Просто не жила и разобраться ни в чем не может. Кроме того, я думаю, у нее жажда дела — она и кинулась в драматическое искусство с жаром. Может быть, желание честолюбивое, потому что она жила до сих пор то в виде некрасивой дочери знаменитого Менделеева, то в виде Прекрасной Дамы, то в виде жены знаменитого Блока. То, наконец, предлагает быть возлюбленной знаменитого Андрея Белого. Человеку надо самому себя сначала найти, быть собой, вырасти, быть чем-нибудь. (Я по разным отрывкам разговора с ней это заключаю, о желании быть самой собой.) Какой-то личностью сначала. Хоть дурной, да право иметь перед собой, во-первых, и уже перед другими, во-вторых.

Всякий подобный бунт приветствую в женщине — ибо в этом мудрость будущего. Сама женщина за себя должна встать: не даваться на уничтожение. В ней мудрость будущего. А я все яснее убеждаюсь, что понятие о личности мужской ум не вмещает. Оттого и Димочка не понимает, когда я борюсь за себя с Карташевым. А корень здесь все один. Вот, копни, например, Успенского, — думаешь, идеалист? Не тут-то было. Были мы у него с Натой, поразговаривала я с ним. Гнусно говорил, с презрением, с пренебрежением, и главное — сам не замечает, полная невинность. Вывод из его слов: «Женщина создана для того, чтоб помогать жить мужчине». «Без женского начала (Прекрасная дама), конечно, творчества мужского как бы не было. Но ведь и, может быть, без какой-нибудь бациллы мира бы не было» (слова Успенского). Пока это только «начало», символизуемое <так! > в духах и романсах, пока это возбудитель творчества мужчин как личностей в жизни. — О, признаем, а воплощение «начала» есть баба, дура. Даже ты низведена (носительница его идеалов) в низшие существа, ты тоже — бацилла, возбуждающая его душу, сама по себе без мужчины ты ничто. <…>

Кузнечик женился. И ужасно трусливо себя вел все время. Хотел тайно, накануне свадьбы была у него Серафима Павловна, и их всех Ната случайно встретила. Нагнала, поздоровалась. Сказала только, нагоняя: «А, голубчик, вот где ты!» — и потом пошла с Серафимой Павловной, им надо было всего два шага пройти вместе. А завтра-то, в день свадьбы, другое происшествие: я была дома, Ната рассказывала: Ната видит из окна своей комнатки, что по двору мечется Евгений Иванов, растерянный, и входит к ней в мастерскую. Не знает — где, к Нате зашел случайно совершенно. Кузнечик звал его к себе в свидетели. Ната нарисовала ему план и сказала, как пройти. Пошел. Минуты через три является бледный, возмущенный. «Наплевать на них. Коли так. Есть у него — я ушел!»

Оказывается, Иванов вошел и невинно стал рассказывать, что если бы не Наталья Николаевна, то он бы не нашел дороги. Кузнечик выпучил глаза испуганно. «Как! Наталья Николаевна знает когда? И где?!» Тут братья какие-то; Иванов возмутился, что такая боязнь близких людей, пошлость какая-то, будто соперница кислотой обольет, — оделся и ушел тут же, благо свидетель был вместо него.

После этого мы Кузнечику с Натой письмо написали и оставили ему, что не понимаем, отчего он таким зайцем себя ведет, правда? И что в этом есть младенчество, и он выставляет себя в жалком виде, а нас в гнусном. Пусть знает. И где он и что с ним сейчас — не знаем. В мастерской своей по вечерам не бывает: темно. Не работает, видно. Просто он выдумывает предлоги оправдательные, чтобы к нам не ходить. Незачем ему, нечего с нами делать. Вырвался из-под влияния и как всякий слабый человек боится всяких соприкосновений: пусть уже разорвал и кончено, а то, пожалуй, опять поддался.

Серафиму Павловну давно не видала. Хотела Любу перед отъездом повидать — не застала дома. Писала ли тебе, что Боря прислал письмо, что сидит в Москве один затворнически. Очень ему печально, очевидно. Хочу вот тебе кончить и ему написать немножко.

<…>

 

Сергей Ушакин

Слова желания. Послесловие

 

Пройдя путем означающих, желание меняет свои акценты, переворачивается с ног на голову, приобретает глубочайшую двусмысленность.

Жак Лакан

 

если есть чего желать

значит будет о чем жалеть

если есть о чем жалеть

значит будет о чем вспомнить

если есть о чем вспомнить

значит не о чем было жалеть

если не о чем было жалеть

значит нечего было желать

Вера Павлова

 

В недавнем романе Л. Костюкова «Великая страна» в центре внимания оказывается история трансформации Давида Гуренко: «В конце девяносто седьмого Давид Гуренко сумел слегка подзаработать. Партнеры по бизнесу посоветовали ему немного расслабиться на Багамских островах. Там он сделал пластическую операцию на бровях и носу, а потом, поддавшись глупой рекламе, и переменил пол — на время, ради острых ощущений. После операции и адаптационного периода Дейла — так ее теперь звали, — выворачивая на хайвей, засмотрелась на собственную аккуратную американскую грудь и вмазалась в рекламный шит»[905].

Последующая, пост-рекламная, жизнь Дейлы (сменившей имя на Мэгги) развивается в Америке, — до тех пор, пока в финале не звучит выстрел, за которым следует пробуждение: «Мэгги попыталась сообразить, что произошло. Для начала ей удалось идентифицировать запах капусты. По всему судя, она находилась в одной из московских больниц. Потом она пошевелила поочередно левой и правой рукой. Правая оказалась практически здорова. Мэгги выпростала ее из-под простыни и ощупала собственные щеки. На них кололась щетина. Тогда, собравшись с духом, Мэгги съездила рукой в собственную середину и, к своему ужасу, обнаружила там ненавистный мужской аппарат в его триединстве. Тут Мэгги сделала последний шаг в этом направлении и сформулировала источник слабого неприятного запаха: это было тело Давида Гуренко, куда она вновь угодила».

 

«Оставалось думать.

<…> …В этом неопрятном теле она чувствовала себя примерно как Штирлиц в эсэсовском мундире. Пару дней она не вылезала из ванной, пытаясь отбить собственный запах. Можно было брить ноги, наконец, снова отстричь лишнее. Но дело было не в теле»[906].

 

В ответ на попытки друзей убедить ее/его в том, что «воспоминания» о смене страны/пола/имени («на время, ради острых ощущений») есть лишь фантазия, плод коматозного состояния, последовавшего за вполне заурядным столкновением с уличным фонарем на родине, «Мэгги прикинула, могла ли вместиться в коматозный месяц ее американская эпопея. М-да. Неужели глюк? Но ведь я жива. Я вижу небо. Я люблю и негодую. Моя память воспалена случившимся со мной — что мне до того, что вы в это не верите?» [907]

В романе Костюкова неспособность тела детерминировать желание во многом становится метафорой призрачности локализации, метафорой иллюзорности привязанности — к телу, имени, стране. Условность координат, их всеобщая изменяемость и подвижность оказывается преодоленной именно за счет способности видеть их временность. В ситуации, когда история становится фантомом, когда социальная неопределенность оказывается постоянным условием существования, идея пола, точнее — идея возможной половой идентичности, становится тем фундаментом, который — несмотря на чужеродность тела — способен произвести необходимый стабилизирующий эффект. Воспаленная память служит опорой, помогающей преодолеть противоречия реальности.

При всем своем гротеске и иронии «Великая страна» любопытным образом иллюстрирует общую идею о том, что пол остается тем условным, но необходимым допущением, тем эфемерным онтологическим крючком, на который впоследствии вешается картина мира. Роман хорошо иллюстрирует и еще один момент: возврат-к-основам-через-их-отрицание оставляет после себя определенное ощущение недоумения, определенное чувство замешательства, определенную реакцию дистанцированности в отношении любых нормативных систем координат. Когда нет возможности изменить ситуацию, то «остается думать», точнее: «жить дальше — в чужом теле, в непонятной стране, не родив ребенка…»[908]. Жить, осознавая наличие зазора между собой и теми формами, которые жизнь вынуждена принимать.

Это ощущение принципиального разрыва между телом, идентичностью и социальным контекстом, эта идея принципиального несовпадения, принципиальной одномоментности параллельного существования в нескольких несовпадающих плоскостях, разумеется, не только удел современной художественной литературы. Тексты, подобные «Великой стране», во многом стали закономерным итогом, естественным результатом, так сказать, «переводом» на язык сюжетных формул и клише, основной идеи обществоведческих дискуссий прошедшего века об отсутствии «главного», «данного», «изначально присущего» стержня , способного свести воедино разрозненные элементы жизни человека. Утратив свою интерпретационную силу, базовые «истины» обнажили вполне очевидную ситуацию, хорошо сформулированную Ж. Лаканом:

 

«Положа руку на сердце и оставив в стороне выдумки, нельзя не признать, что нет ничего более знакомого нам, нежели ясное ощущение, что поступки наши не только в мотивах своих ни с чем не сообразны, но и в глубине своей не мотивированы вовсе и от нас самих принципиально отчуждены»[909].

 

Признание закономерности отсутствия фундаментальной мотивации, стремление примириться с логикой несообразности поступков — «Неужели глюк? Но ведь я жива!» — во многом связаны с общей попыткой сместить акценты аналитики общественного развития с глубины процессов производства на поверхность процессов потребления, попыткой, характерной для самых разных областей знания — от политической экономии до анализа культуры. Напомню, например, что в 1979 г., шесть лет спустя после того, как американский социолог Д. Белл громко заявил о том, что «обществу производства» товаров неумолимо приходит на смену «постиндустриапьное общество», основанное на оказании/потреблении услуг, и потому — на неизбежной «игре между индивидами»[910], французский философ Ж. Бодрийяр опубликовал небольшую книгу манифестов под названием «Соблазн». И хотя риторика и формы аргументации Бодрийяра не имели ничего общею с политико-экономической футурологией Белла, выводы исследователей сводились, в общем, к одному и тому же: к возрастающей роли условности в жизни современного общества, к той самой «игре между индивидами», которая, сохраняя ощущение ирреальности и видимости происходящего («неужели глюк ?»), тем не менее позволяет испытывать удовольствие от ее процесса («я люблю и негодую» ).

В отличие от Белла, основным объектом своего анализа Бодрийяр выбрал не столько особенности циркуляции капитала, сколько особенности циркуляции желания в «обществе услуг», точнее — постепенное вымывание желания, постепенную подмену желания соблазном. Как отмечал философ: «Для соблазна желание — миф. Если желание есть воля к власти и обладанию, то соблазн выставляет против нее равносильную, но симулированную волю к власти: хитросплетением видимостей возбуждает он эту гипотетическую силу желания и тем же оружием изгоняет… Обольстительница… выживает… как раз потому, что остается вне психологии, вне смысла, вне желания. Людей больше всего убивает и грузит смысл, который они придают своим поступкам, — обольстительница же не вкладывает никакого смысла в то, что делает, и не взваливает на себя бремя желания. Даже если она пытается объяснить свои действия теми или иными причинами и мотивами, с сознанием вины либо цинично, — все это лишь очередная ловушка…»[911].

Лишенный отягчающего груза глубинных мотиваций, находящийся за пределами поля запретов и санкций, соблазн — в отличие от желания — сиюминутен и контекстуален, провоцируя «внезапный порыв», «временное помутнение», «сиюминутный сбой», «столкновение» отлаженной машины повседневного поведения с очередным «рекламным шитом». Не имея собственной «индустрии производства», собственного, так сказать, базиса, соблазн целиком вторичен, паразитируя на сложившихся знаках и ритуалах. Не скрывая (и не открывая) своей сущности, соблазн нацелен лишь на то, чтобы вызвать ответ, отзыв, иными словами, отклонение («на время» ) от уже сложившейся траектории..

Как неоднократно отмечает Бодрийяр, было бы ошибочно отождествлять соблазн с операцией противостояния или противопоставления, которая молчаливо указывает на наличие иной — автономной или альтернативной — системы ценностей и цен. Скорее соблазн призван обозначить то одномоментное присутствие «проверки» и «пробы», «дознания наделе» и «прельщения», которые так удачно сплавились в русском слове «искушение» [912]. Речь, таким образом, идет о соблазне как закономерном продукте самой системы нормативных координат, (вера в) устойчивость существования которой и обеспечивается синонимичностью «дознания» и «прельщения». Или, чуть в другой форме — речь идет об эффекте стабильности системы, достигнутом при помощи семантико-морального сращивания «испытания» и «совращения», которое сопровождается его одномоментным выведением за рамки допустимых явлений. Вопрос в том, что происходит, когда «испытание -как-совращение» становится естественной частью открытого функционирования системы?

Система нормативных координат в данном случае — это, разумеется, система полового деления, т. е. система распределения власти и желания, обусловленная половым различием. И бодрийяровская экономика соблазна, основанная на циркуляции видимостей и симуляции обмена, есть определенная реакция на ситуацию, в которой стабильность полового различия утрачена, точнее — на ситуацию, в которой симуляция и видимость этой стабильности становятся основной формой реализации пола: «Нет на сегодня менее надежной вещи, чем пол — при всей раскрепощенности сексуального дискурса… Стадия освобождения пола есть также стадия его индетерминации. Нет больше никакой нехватки, никаких запретов, никаких ограничений: утрата всякого референциального принципа…»[913].

Попытка Бодрийяра заменить в «Соблазне» онтологию пола прагматикой даже не полового поведения — т. е. цепи последовательных действий и поступков, — а прагматикой полового акта важна с точки зрения той взаимосвязи, которую философ видит между индетерминацией, т. е. неопределенностью и неопределимостью, пола, с одной стороны, и желанием, с другой. Соблазн возникает в ответ на желание желать. Видимость полового различия логически завершается половым безразличием : «музыки не надо, есть граммофон», как писал, — правда, по другому поводу — В. Розанов[914].

При всей своей (риторической) привлекательности радикализм подобных стремлений преодолеть логику производства — будь то производство товаров (Белл) или производство желания (Бодрийяр) — при помощи потребления услуг/фантазий во многом все-таки остался утопическим. И «Великая страна » Костюкова — лишь один из примеров отрицания подобного отрицания. Есть и более существенные: глобализация экономического развития последней четверти века, например, убедительно показала, что доминирование «общества услуг» становится возможной не столько в силу исчезновения и вымывания собственно промышленности, сколько за счет нового разделения труда, связанного с изменением традиционной географической или социальной локализации промышленности[915]. В свою очередь, многочисленные социальные движения, строящиеся на базе той или иной половой идентичности, еще раз подтвердили определенную преждевременность тезиса о том, что пол — как механизм идентификации — утратил свою смыслообразующую функцию[916]. Судя по всему, «освобождение пола» привело не столько в тупик его индетерминации, о котором говорил Бодрийяр, сколько к приватизации форм его проявления. Итогом подобной «либерализации» нередко становится вполне традиционное стремление совместить логику тела с логикой желания, стремление добиться гомологии «анатомического» и «социального», «природного» и «биографического»[917]. Вопреки Бодрийяру, объектом симуляции в контексте данной пост-постиндустриальной «либерализации» оказывается не столько желание, сколько само тело: «анатомия» и «природа» прочно обрели статус фантазий и условностей.

Конечно, важность модели желания, озвученной Бодрийяром, заключается не в степени ее соответствия реальным практикам реальных людей. Ее значимость, скорее, — в той системе аргументации, в той логике интерпретации, которая позволила определенным образом завершить многолетнюю историю аналитики желания, начатую З. Фрейдом. Целенаправленная локализация желания в сфере знаков, предпринятая Бодрийяром, последовательное вскрытие символической — т. е. замещающей, отсылающей, демонстрирующей отсутствие — природы желания, во многом возможны как последствие той изначальной — фрейдовской — аналитической процедуры, в ходе которой монолит «полового влечения» превратился в своеобразный треугольник отношений. «Половой инстинкт» оказался сложной психосоциальной конструкцией, сводящей воедино объект желания (кто/что ?), цель желания (зачем? ) и социальные нормы, регулирующие процесс реализации желания (как ?)[918]. Расщепление этого треугольника, автономизация его «сторон», собственно, и определили суть попыток понять и условия возникновения желания (почему! ), и формы его проявления.

Аналитическая модель Фрейда, обозначив векторы (кто? что? — зачем? как? ), вектором которых является желание, в течение длительного времени ограничивалась проблематикой объективизации  желания, то есть особенностями конструирования того выбора, того репертуара «объектов», которые придавали желанию нормативную устойчивость, выступая его своеобразным материальным «якорем». Собственно, попытки классического фрейдизма поставить под сомнение традиционную типологию «здоровых» и «нездоровых» желаний и есть не что иное, как подробная критика перечня возможных «отклонений в отношении сексуального объекта» [919].

Несмотря на предпринятое Фрейдом и его последователями расширение диапазона возможных «объектов желания» и демонстрацию исторической обусловленности ограничивающих «норм», доказательство того, что направленность желания — его «прямолинейность» или «отклоненность» — есть лишь следствие сложившихся социальных и исторических возможностей, молчаливо оставляло в тени общую предпосылку о том, что целью желания является его удовлетворение, — или путем «обладания» тем или иным объектом, или в процессе «снятия напряжения» с помощью этого объекта. Этнография сексуальных и дискурсивных практик, осуществленная позднее М. Фуко, в значительной степени позволила не только акцентировать историзм отношений между объектом желания и господствующей нормой, но и обратить внимание на роль объекта в производстве удовольствия. Генеалогия практик «использования удовольствий» дала возможность вывести проблематику желания за пределы дихотомии «наказание/поощрение» и обратиться к технологии производства эмоций, цементирующих привязанность к тому или иному объекту: структурное место «нормы» заняло «удовольствие»[920].

Переход от социальной критики сексуальных нормативов к эстетико-этическим аспектам сексуального удовольствия, предложенный М. Фуко, однако, не изменил материальной, так сказать, заинтересованности объектной модели желания. Хотя выбор «человека желающего»[921] значительно расширился, суть желания совпала с бесконечными попытками добиться безупречной хореографии предметов и людей, вовлеченных в поле сексуальных практик[922]. Желание оказалось желанием стиля — то есть желанием тщательно организованного — упорядоченного и дисциплинированного — распределения поступков и вещей во времени и пространстве[923].

Материализм объектной модели желания во многом удалось преодолеть представителям иного направления, сфокусировавшегося не столько на ориентации желания, сколько на самой возможности его артикуляции. Работы Ж. Лакана и Ю. Кристевой продемонстрировали, как под воздействием языка — понятого и как система различий, и как совокупность речевых практик — происходит «постоянная подтасовка, а то и полная перелицовка» человеческого желания означающим[924].

Потребность сформулировать желание с помощью усвоенных означающих — т. е. необходимость вписать желание в доступные и понятные структуры знаков, слов и предложений, — как и любой акт фильтрации, с неизбежностью устанавливает барьер, проводит черту между тем, что поддается выражению, и тем, что остается вне его. Этот процесс вынужденной дифференциации между выражаемым и выраженным [925], между «руслом смысла» и «руслом знака»[926], не только совпадает с процессом отчуждения желания означающим, но и с процессом осознания принципиальной невозможности желания иметь собственное желание. Поскольку сформулированное желание есть повторение выученных слов, которые человек находит «готовыми», постольку желание есть всегда «желание Другого» [927]. Именно эта «заимствованная» природа желания позволила Лакану сделать следующий логический шаг и заявить об «эксцентричности желания по отношению к любому удовлетворению», о «блуждании желания», связанном с (не)возможностью успеха в поиске адекватной формы его выражения и соответственно удовлетворения. Желание в итоге оказывается родственным страданию[928].

Двусмысленность идеи о «желании как желании Другого», неоднократно подчеркиваемая Лаканом, отражает структурную двусмысленность самого означающего. Придавая желанию форму знака, означающее встраивает его в цепочку означающих и тем самым задает траекторию скольжения вдоль этой цепи — от одного объекта желания к другому, условно говоря: от смены страны — к смене формы бровей, носа, пола и имени (у Давида Гуренко). Скольжение это, однако, имеет и еще один аспект — желание Другого становится поиском, обращением, апелляцией к той инстанции («Другой»), которая своим ответом способна проявить смысл этого скольжения: так «глюк» обретает значение в контексте «воспаленной памяти». Или, в формулировке Лакана: «…на подступах субъекта к собственному желанию посредником его выступает Другой. Другой как место речи, как тот, кому желание адресуется, становится также и местом, где желанию предстоит открыться, где должен быть открыт подходящий способ его сформулировать»[929].

Логика «соблазна» Бодрийяра — как и логика «глюка» Костюкова — показывает, что происходит с желанием, когда подобное герменевтическое посредничество Другого оказывается невостребованным, когда надежды, связанные с поиском истины по ту сторону принципа наслаждения (Фрейд), знания (Фуко) или языка (Лакан), утрачены, и Другой, с его набором метафизического и аналитического инструментария, воспринимается как неотъемлемая часть все той же системы знаков, как ее закономерный продукт[930]. Уточняя известную фразу Достоевского, Лакан так суммировал суть этой ситуации: «…если Бог умер, не позволено уже ничего…»[931]. Устранение конечной инстанции, таким образом, ведет не столько к снятию запретов, ограничивавших выбор, сколько к устранению самого принципа различения, наделяющего объекты неравной притягательностью, принципа, позволявшего провести черту между желанием и его удовлетворением, между реальностью и имитацией. С(т)имулируемое инъекциями соблазна или фантазма, желание желать становится естественным условием существования в ситуации, когда проблема выбора — это не столько проблема морали, сколько вопрос о стиле жизни[932].

 

* * *

 

Этот краткий обзор интерпретационных моделей желания — от «объектов желания» к «желанию Другого», а от него — к «желанию желать»[933] — позволяет увидеть в материалах, собранных в данном сборнике, не только особенности текстуализации желания на рубеже XIX–XX вв. Демонстрируя набор дискурсивных практик, с помощью которых артикулировался разрыв между желанием и доступными формами его выражения, — то есть тот репертуар символических средств, благодаря которому репрезентировалась неспособность желания уместиться в пределах знаковой системы, — статьи и публикации, представленные в этой книге, дают также возможность понять, из каких элементов и в каких ситуациях возникали те самые модели желания, которые впоследствии обрели стройность аналитических схем.

Не менее важным является и еще один аспект: несмотря на сугубо историческую ориентированность, сборник является своеобразной метафорой, своеобразным зеркальным отражением нынешнего рубежа веков, с не меньшей силой проявившего все ту же озабоченность и все то же неиссякающее стремление «решить» «половой вопрос»[934]. Вполне следуя логике фрейдовского «вынужденного повторения» [935], этот исторический параллелизм — не только воспоминание, но и репродукция, вынуждающая вновь и вновь переживать драму невозможности «окончательно определиться» с сутью тех базовых характеристик, которые составляют идентичность человека.

Безусловно, это повторение во многом отражает сходство социальных ситуаций, сходство, вызванное стремительными изменениями привычного социального контекста. Результатом таких перемен нередко становится то, что американская исследовательница К. Силверман, теоретик кино, называет «символической травмой»[936], т. е. неспособностью существующей системы норм, установок и ожиданий (Символический порядок ) локализовать человека в обществе, придать смысл и значение его существованию с помощью общепризнанных символических форм[937]. Существенным в данном случае, однако, является не столько сам «апофеоз беспочвенности», сколько его последствия, связанные с необходимостью фундаментальной «ресубъектификации и реструктуризации» человека[938], с необходимостью формировать привычки сосуществования  с «полнейшим внутренним хаосом»[939], независимо от того, был ли этот хаос вызван «преодолением самоочевидностей», о котором, например, не уставал повторять в начале XX в. Лев Шестов[940], или он стал отражением «травматической дизориентации <…>, вызванной дезинтеграцией „реально существующего социализма“» в конце[941].

Как демонстрируют статьи сборника, попытки определить собственную местоположенность в меняющихся условиях нередко начинались именно со стремления понять новое содержание пола. И вряд ли случайным является то, что вопросы пола, полового влечения и отношений между полами в рассматриваемый период зачастую поднимались в контексте «кризиса», ассоциируясь с символами смерти и трагедии. Онтологизация пола нередко становилась следствием онтологизации желания; соответственно и «ключи счастья» находились прежде всего в разнообразных версиях избавления от «тирании» влечения.

В статье, посвященной истории публикации в России книги австрийского философа Отто Вейнингера «Пол и характер», Евгений Берштейн последовательно демонстрирует, как тема пола приобретает трагический контекст — начиная с самоубийства Вейнингера (покончившего с собой в двадцать три года, четыре месяца спустя после выхода книги в свет), которое во многом и способствовало популяризации книги, и заканчивая попытками российских читателей увязать идеи кризиса пола, озвученные австрийским философом, с отечественной практикой революционного экстремизма (А. Платонов, И. Бабель, Б. Пастернак, З. Гиппиус).

Попытками перевести драму половой дифференциации в регистр драмы социальной[942], как отмечает Берштейн, российские авторы не ограничились. Тезис об «эффеминизации мужчин», ставший для Вейнингера симптомом кризиса пола, получил неожиданный отклик в работах В. Розанова и П. Флоренского. Но если для австрийского философа сам факт возведения сексуальности — этой традиционной характеристики женщины (от проститутки до матери) — в статус основного показателя мужественности служил ярким примером «эффеминизации» мужчин, то для российских философов идентификационная роль сексуального желания не была столь однозначной.

Борьба двух начал — «животворящего» и «содомического» — для Розанова оказывается основой противостояния двух космогоний — энергии еврейства и аскезы христианства. Принципиальны в итоге не противоположность объектов влечения, не сексуальный выбор как таковой, а культурно-исторические последствия этого выбора. Прокреативная бесплодность розановского (духовного) «содомита», «таинственное „не хочу“» его организма, в итоге трактуется философом как «удивительно плодородное» для цивилизации и культуры[943].

Собственно, дальнейшая детализация этого «таинственного „не хочу“» и была основной целью теории однополой любви П. Флоренского. Подробно исследуя истоки этой теории, Берштейн демонстрирует, что суть «таинственного» в данной интерпретации отождествлялась не столько с исходной «слабостью желания» (по Розанову), сколько с другим типом желания. Женоподобные копии О. Уайльда для Флоренского — это лишь одна из возможных — «вечно несчастных» — версий однополой любви. Ее принципиальный антипод — «гипермаскулинные мужчины», для которых «слишком слабым» оказывается именно женщина как объект влечения. Однополость в итоге превращается в метафору «еднно -душия» и «целостности», а само влечение — в платоническую «дружбу-любовь», призванную стать для Флоренского основой религиозного сообщества.

Тему «укрощения» желания путем отказа продолжает в своей статье Ольга Матич. Анализируя популярность образа Саломеи в России в начале XX в., автор показывает, как «умышленная анахроничность» эпохи, как сгущение исторических образов и превращение современности в палимпсест, как это наслаивание и взаимопроникновение знаков разных периодов, как — воспользуюсь языком структурализма — это перепроизводство означающих оказалось переведено на язык эротических образов русскими символистами. Избыток знаков при недостатке смысла обрел форму «женского тела под покровом»: Саломея под двенадцатью покрывалами в балете М. Фокина или таинственная незнакомка, скрывающаяся под вуалью, в поэзии Блока. Соответственно и постижение смысла истории и тайны пола, его раскрытие (и раскрывание) ассоциировались с ритуалами эротической археологии, с обрядом раздевания, с удалением наслоений времени.

Любопытно, что если для М. Фокина и Н. Евреинова, поставивших «Саломею» в Петербурге в 1908 г., снятие покровов, обнажение женской фигуры, собственно, и были основным эстетическим и теоретическим жестом, своеобразной самоцелью, призванной символизировать желаемое приобщение к первоистокам, то для Блока сходную роль сыграли тема облачения и метафоры сокрытия женских фигур в тени или мраке (Незнакомка, Клеопатра, Саломея). Как демонстрирует автор статьи, подобное восприятие строилось у Блока на несколько ином понимании роли femme fatale [944]: из роковой женщины, способной лишить мужчину источника силы, Саломея в поэзии Блока превращается в освободительницу. Отрубленная голова (Иоанна Крестителя) выступает символом освобождения, знаком преодоления влечения, жертвенной платой за долгожданную возможность стать «голосом чистой поэзии». Желание не желать, таким образом, достигается при помощи цепи инверсии: эротичность женского образа является проекцией собственного влечения, а обретение голоса воспринимается как следствие освобождения от тела. В итоге и тайна пола, и смысл истории в буквальном и переносном смысле остаются в тени, нераскрытыми: поиск «ключей счастья» заканчивается избавлением от самого «замка».

Переплетение темы влечения и борьбы с ним является одной из основных и в статье Дмитрия Токарева. В центре работы — утопический роман Федора Сологуба «Творимая легенда», в котором доктор химии Георгий Триродов, пройдя сквозь серию катаклизмов, попадает на планету Ойле. Планета становится местом его научных экспериментов, нацеленных на освобождение человеческой энергии для строительства нового общества. Освобождение связано с преобразованием «энергии живых и неживых тел» в новую мощную силу: «тихие дети», населяющие (под)опытную колонию Триродова, ожившие «автоматы», воскрешенные из небытия силой слова химика, существуют вне сексуальности и вне времени. На вершине этого «тихого» мира с неподвижным светом вместо солнца и никогда не стареющими детьми и оказывается химик-поэт.

По мнению автора статьи, эта власть слова в мире, лишенном страсти, эта фигура поэта, правящего толпой, стала своеобразным ответом Сологуба на литературоцентричность русской культуры. Как и для Блока, приобщение к власти слова у Сологуба достигается при по — мощи обессиленного тела. Но в отличие от поэзии Блока, в прозе Сологуба это противопоставление власти и страсти, точнее, это освобождение от силы страсти во имя власти становится не столько источником собственного вдохновения, сколько условием существования других.

Ж. Лакан, подчеркивая структурную двусмысленность желания, отмечал, что уже само выражение желания с неизбежностью заставляет человека осознать, что «он упирается во что-то такое, что, закрепляя и санкционируя его, устанавливая за ним определенную ценность, одновременно профанирует его»[945]. Для Лакана это чувство профанации ярче всего проявляется в отказе человека «оформиться в означающем», то есть в отказе связать себя с определенным знаком. Проблема заключается в том, что, вынуждая человека повторять вновь и вновь процедуру отрицания, подобный отказ лишь усугубляет (негативную) зависимость человека от места в цепочке означающих[946].

Статья М. Спивак показывает, как подобная процедура отказа занять «свое место» используется для отбора объектов влечения. Базируясь на биографических и художественных текстах А. Белого, автор прослеживает, как провозглашенная «любовь к солнцу»  становится для писателя своеобразной формой сопротивления любым попыткам найти подходящий «земной » вариант. Солнце превращается в «образ возлюбленной», а сами возлюбленные — в его метонимические осколки, в жен, «облеченных в Солнце». Как убедительно демонстрирует Спивак, эта неоформленность желания, это стремление воспринимать очередной объект влечения (и в жизни, и в литературе) как определенное напоминание желанного оригинала отразились у Белого в изощренном переплетении линий родства и метафор привязанности: возлюбленные ассоциируются у Белого то с матерью, то с сестрой, а то — и с сестрой, и с матерью. В «Москве» Белого это отсутствие какой бы то ни было «заземленности» желания достигает своего пика, риторически превращая одну и ту же женскую фигуру (Серафимы) в мать, жену, сестру и дочь героя (Ивана Коробкина).

Для Спивак сюжетные коллизии произведений Белого есть отражение драмы его собственной идентификации, его попытка передать в тексте опыт личных отношений и связанных с ними фантазий: биография оказывается сюжетом, а сюжет — неизжитой биографией. Итогом этой нерасчлененности текстуального и биографического, как демонстрирует исследовательница, и становится «радикальная извращенность человеческого желания» означающим[947], даже если это означающее — «солнце любви».

Извращающая роль означающего оказывается также в центре внимания статьи Э. Наймана. В данном случае, однако, под «извращенностью» понимается и своеобразный принцип конструирования текста, и своеобразный способ его прочтения — путем выворачивания наизнанку скрытых смыслов и сексуальных намеков. Анализируя роман В. Набокова «Пнин», автор статьи убедительно демонстрирует, что перверсия — это один из базовых элементов искусства. Эстетизация деталей, настойчивая фиксация на отдельных предметах, словах или даже частях слов призвана не столько обнаружить, сколько скрыть — намекнуть на — объект влечения. Довольствуясь малым, «извращенец» при этом играет по-крупному: при желании  любая деталь может стать намеком, своеобразным отражением невысказанного, но обнаруженного влечения. В итоге и сам окружающий мир оказывается целиком составленным из бесчисленных деталей-намеков, единственная цель которых — быть прочитанными; или, иными словами, главная задача которых — подтвердить эстетическую изощренность их автора[948]. Так, например, появление образа белки в романе «Пнин», точнее, темы меха (vair ) белки, служит лишь началом цепочки, сводящей воедино тему стекла (verre ), тему поэзии (vers), тему поворота (от vertere,  вертеть) и, в конце концов, тему извращения (pervert ).

Несколько иной тип скольжения желания вдоль цепи означающих исследует в своей работе Ю. Левинг. В этой статье речь идет не столько о неуловимости объекта желания, сколько об изменении сценографии, оформляющей желание: в начале XX в. автомобиль стал тем пространством, в рамках которого возник новый тип интимности — «интриги в авто». Являясь потенциально самостоятельным объектом эротического влечения[949], машина одновременно служила и способом «мобильной приватизации» существования[950]. Используя художественные произведения — от поэзии И. Северянина до сатирических романов И. Ильфа и Е. Петрова и биографические материалы, опубликованные в первой половине XX в., автор статьи показывает, как автомобиль неумолимо формировал новый контекст отношений: эротику автомобильности [951]. Совмещая в себе автоматизм машины и авто биографичность интимности, «авто-эротика» стала и своеобразным литературным жанром, и своеобразным стилем жизни, то есть способом организации пространства, предметов, людей и чувств[952].

Детальному анализу изменений социального контекста под воздействием новых — или ранее замалчиваемых — форм желания и способов их удовлетворения посвящен блок статей, рассматривающий особенности восприятия литературных произведений и их авторов в России в начале прошлого века.

Причины российской популярности сексуального скандала О. Уайльда (1895 г.) исследуются в еще одной статье Евгения Берштейна. Опираясь на анализ российской прессы 1890-х гг., исследователь демонстрирует, как тема гомосексуальности Уайльда могла выступать, например, в качестве повода для идеологических споров между (про-французски настроенными) сторонниками анти-аристократического «Нового времени» А. С. Суворина и (про-английскими) защитниками аристократии, объединившимися вокруг «Гражданина» князя В. П. Мещерского. В других случаях личность Уайльда, точнее, его судьба ассоциировалась с идеей добровольного страдания и превращалась в ницшеанскую фигуру мученика, вставшего на нелегкий путь раскаяния (К. Бальмонт, Н. Минский, Вяч. Иванов и др.). Наконец, рядом писателей эротизированный эстетизм Уайльда воспринимался в качестве позитивной (Вяч. Иванов) или негативной (М. Кузмин) модели собственного «жизнетворчества». Как подчеркивает автор статьи, вне зависимости от направленности конкретных оценок, пристрастное обсуждение судьбы Уайльда в России позволило не только с новой силой артикулировать тему гомосексуальности в контексте русского модернизма, но и повлиять на формирование новых моделей сексуальности и идентичности в целом.

Влияние процесса над Уайльдом на творчество Ф. Сологуба подробно исследуется в работе Маргариты Павловой. Первоначальные попытки Сологуба включить гомоэротические сцены в роман «Тяжелые сны», вышедший в свет в разгар общественного внимания к процессу Уайльда, потерпели неудачу. Сцены подверглись цензуре и были восстановлены лишь в третьем издании романа, четырнадцать лет спустя после первой публикации. Однако тема однополой любви нашла свое выражение в иной форме в романе «Мелкий бес». Как демонстрирует автор статьи, роман содержит немало прямых ассоциаций и детальных совпадений со скандальным судебным процессом: от апологии античного культа удовольствия до мизансцен переодевания, от официальной мотивировки встреч героев («главным образом мы читаем» ) до роли прессы в раздувании скандала. По мнению исследовательницы, подобные параллели можно воспринимать как своеобразный акт солидарности Сологуба с писателем, оказавшимся на тюремной скамье. Принципиальной является и разница финалов «Мелкого беса» и судебной прозы жизни: в отличие от Уайльда, осужденного на два года каторги, герой романа Сологуба гимназист Пыльников, обвиненный в «содомском грехе», отделывается лишь домашним арестом.

Попытки эстетической (и социальной) легитимации однополой любви стали важным последствием активной мифологизации Уайльда в России. Теме страданий, обычно использовавшейся для проблематизации гомосексуализма, была противопоставлена тема его обыденности. Как отмечает Джон Малмстад в своей статье, посвященной реакции российского общества на публикацию романа М. Кузмина «Крылья», уход от жанровых традиций изображения гомосексуалиста в виде изгоя или маргинала стал основной заслугой писателя. А. Блок в своем отзыве о «Крыльях», цитируя общественное мнение, отметил, например, что произведение Кузмина сыграло примерно ту же общественную роль, что и в свое время роман Чернышевского «Что делать.^».

Сенсационная популярность «Крыльев», однако, сопровождалась вполне ожидаемой негативной реакцией критиков, обрушившихся на «грязь половых эксцессов» и «эротическое заголение». При этом обвинения романа (и писателя) в апологии «индивидуализма» сопровождались противоречивым выводом — в «Крыльях»  увидели силу, способную организовать общество. Параноидальные репортажи-фантазии о подпольных храмах Эроса и тайных эротических клубах, появившиеся в печати, стали своеобразным откликом на нестабильность традиционных половых ориентиров и координат, «вызванную» романом Кузмина[953].

Детальное обсуждение сходных мифов о волне «распутства, пьянства и разврата», (якобы) захлестнувшей молодежь провинциальной России в первое десятилетие XX в., предпринял в своей статье Отто Буле. Известия о «компаниях санинцев», «лигах свободной любви» и школьных «огарках», возникших под влиянием чтения литературы типа романа «Санин» М. Арцыбашева или повести «Огарки» Скитальца, при всей своей очевидной неправдоподобности и невероятности, по мнению автора статьи, выполняли важную функцию адаптации общества к «расширению пределов вероятности» новых норм.

Показательно, что дискуссии о (неподтвержденном) моральном кризисе в среде молодого поколения нередко воспринимались как симптомы более общего состояния кризиса в провинции. Описания «тайных сообществ» молодежи подавались в провинциальной прессе либо в стилистике рассказов о религиозных сектах, либо в рамках обсуждения плачевного положения современной семьи, с характерным для нее отчуждением поколений. В свою очередь, и сами учащиеся в своих «письмах в редакцию» активно подхватили тему «морального разложения» молодежи, использовав ее в качестве своеобразной дискурсивной модели, предоставившей им возможность артикулировать в приемлемой форме изменившиеся «условия возможности» сексуального поведения[954].

Письма поклонниц Ф. Сологуба из архива писателя, подготовленные к печати Татьяной Мисникевич, служат еще одним примером того, как артикуляция «новых возможностей» в художественной литературе становилась для читательниц основным дискурсивным стержнем, вокруг которого вращались фантазии их собственной жизни. Как писала, например, одна из корреспонденток Сологуба: «Мне 20 лет. Моя плоть еще не знала радостей. Вы первый мне сказали про них, дав порыв к боли-экстазу…» Еще одна читательница, примеряя на себя характерные типажи эпохи, отмечала: «Мне 20 лет. Я молода и должна хотеть жить и наслаждаться жизнью. А между тем этого нет… Люди говорят, что я уже жила много, много лет назад, что я Клеопатра, Саломея, восточная женщина. Но это говорят люди, не верьте вы им, Сологуб, как не верю и я, но приду к Вам когда-нибудь, и если Вы мне скажете — я поверю!»

Любопытно, как в ходе этой дискурсивной примерки «должна хотеть жить» превращается в «уже жила». Не реализовавшись в настоящем, потенциальная возможность желания моментально смещается в прошлое. Неустойчивые попытки «оформиться в означающем» («Дорогой Учитель, напишу ли тебе в самом деле или только, как всегда, буду пробовать?»), таким образом, дополняются осознанием невозможности реализовать свое желание в жизни. Выходом из этого тупика текстуальной сексуальности становится бесчисленное повторение самого ритуала письма: «Мне теперь так легко и так нужно писать тебе. Вот ты мне не ответил на первое письмо, но разве я верила в ответ? Так нужно. Так нужно. И еще буду писать и еще не ответишь. Но как могу не писать, как могу не жить ожиданьем: а вдруг напишет…»[955]

Еще две документальные публикации сборника с разных точек зрения обнажают сходный процесс сращивания сексуального и текстуального. Автобиографическая повесть В. Брюсова «Декадент», подготовленная к печати Н. А. Богомоловым, описывает историю любви в стиле, суть которого хорошо сформулировала в своем дневнике Т. Гиппиус: «чувство было неполно, потому что были только „гнилость“ и эстетика». Неполнота чувства главного героя («И при всем том я был убежден, что не люблю Нину, что это игра») компенсировалась в данном случае вполне предсказуемо — при помощи спиритизма и мистики. Но, как справедливо замечает Н. А. Богомолов, ни любовные романы, ни фальсифицированные спиритические представления не могли изменить главного — одиночества героя, его непонятности для окружающих. Влечения героя складываются в своеобразную прерывистую линию, призванную обозначить в итоге не столько конечный «пункт назначения», сколько бесконечные переходы — от одного «полустанка» к другому. И вряд ли случайно то, что тема дороги, тема ухода оказывается естественным финалом этой повести о «блуждании желания»: «Я покидаю все окружающее меня. Прощай моя прошлая жизнь и дорогие тени счастья… Завтра паровоз умчит меня… к новой жизни и новой любви».

Публикация «дневниковых записей» Т. Гиппиус, подготовленных к печати Маргаритой Павловой, логически завершает сборник, начатый обсуждением попыток П. Флоренского философски обосновать значимость «дружбы-любви» для формирования религиозного сообщества на новых принципах. В отличие от работ философа, в которых создание нового сообщества во многом оставалось предметом теоретическим, записи Т. Гиппиус позволяют увидеть воплощение сходного принципа жизнеустройства — жизнь «в новой реальности» — на практике. Представляя собой своего рода отчеты, записи Т. Гиппиус были адресованы старшей сестре, З. Гиппиус, жившей в это время за границей. В письмах Татьяна подробно описывает беседы и исповеди духовного союза — «гнезда», — в состав которого входили Н. Гиппиус (еще одна сестра), бывший профессор Духовной академии А. Карташев и скульптор В. Кузнецов.

Записи интересны не только детальным обсуждением проблем пола, но и описанием того круга людей, который оказался в поле внимания автора: Л. Д. Блок, Ф. Сологуб, Д. Философов, В. Розанов, А. Белый и др. Вряд ли стоит, однако, искать в текстах Т. Гиппиус последовательную теорию пола или связную систему аргументов. Временами сексуальной детерминированности их автора мог бы позавидовать и основоположник психоанализа: в одном из писем Татьяна, например, отмечала: «…у женщин вся мозговая деятельность, сознание связано с половой любовью, вся религиозность (сумасшедшие женщины почти все эротоманки)». В других случаях подверженность Татьяны влиянию печатного слова достигает комических пределов: «Читаю Крафт-Эбинга, которого тебе пришлю. Ищу патологии в себе и окружающих. Карташову сказала, что он фетишист и затем с виду онанист… Он с ужасом, что, и, правда, его могут за онаниста принять. Потом говорил, что у него наследственное трясение».

Важным является не эта непоследовательность или увлеченность очередной теорией. Как и остальные тексты, о которых идет речь в данном сборнике, письма Т. Гиппиус, могут служить определенным манифестом эпохи, вызванным к жизни настойчивым стремлением показать, как писала автор дневников, что «людям тесно в тех рамках, какие дала им природа… Кончилось ее творчество…, должно начаться другое…». Собственно, «другим творчеством» и стало стремление авторов Серебряного века преодолеть «рамки», данные природой, путем трансформации сложившихся рамок письма. Словесная природа этой трансформации логически привела к подмене основного тезиса. Желание «другого творчества» в итоге оказалось желанием текста — своего или чужого. Или, чуть иначе — желанием выученных слов. Слов удовлетворения.

 

 

Библиографическая справка

 

Лавров А. В. Стивенсон по-русски: Доктор Джекил и мистер Хайд на рубеже двух столетий. — Впервые: TSQ. № 3 (www.utoronto.ca/slavic/tsaq): Toronto Slavic Annual: (Academic Journal in Slavic Studies). 2003. № 1. P. 168–185.

Берштейн Евгений. Русский миф об Оскаре Уайльде. Перевод с английского П. Барсковой и автора. — Впервые: Bershtein Evgenii. The Russian Myth of Oskar Wilde // Self and Story in Russian History / Ed. by Laura Engelstein and Stephanie Sandler. Cournell University Press, 2000. P. 168–188.

Павлова M. M. Процесс Оскара Уайльда и суд над Сашей Пыльниковым («Художники как жертвы» и жертвы художников). — Впервые (в сокращении): TSQ. № 3 (www.utoronto.ca/slavic/tsq): Toronto Slavic Annual: (Academic Journal in Slavic Studies). 2003. № 1. P. 186–196.

Берштейн Евгений. Трагедия пола: две заметки о русском вейнингерианстве. — Впервые: Новое литературное обозрение. 2004. № 65. С. 208–228.

Матич Ольга. Покровы Саломеи: Эрос, смерть и история. Авторизованный перевод с английского О. В. Карповой. — Публикуется впервые.

Мальмстад Джон. Бани, проституты и секс-клуб: восприятие «Крыльев» М. А. Кузмина. Перевод с английского А. В. Курт. — Впервые: Bathhouses, Hustlers, and Sex Club: The Reception of Mikhail Kuzmin’s «Wing’s» // Journal of the History of Sexuality. 2000. Vol. 9. № 1–2 (January/April). P. 85–105.

Буле Отто. «Из достаточно компетентного источника…»: Миф о лигах свободной любви в годы безвременья (1907–1917). — Впервые: Новое литературное обозрение. 2002. № 57. С. 144–162.

Токарев Дмитрий. Король Георгий Сергеевич Триродов и его «насыщенное бурями» королевство. — Публикуется впервые.

Спивак Моника. Андрей Белый, семь его возлюбленных и одна мать. — Впервые под заглавием «Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечения Андрея Белого)»: Логос. 1999. № 5/15. С. 174–199.

Левинг Юрий. Любовь в автомобиле (К урбанизации интимного пространства). — Впервые в кн.: Левинг Ю. Вокзал — Гараж — Ангар (В. Набоков и поэтика русского урбанизма). СПб., 2004. С. 254–261.

Найман Эрик. Извращ ения в «Пнине» (Набоков наоборот ). Перевод с английского Евгении Канищевой. — Публикуется впервые.

Валерий Брюсов. Декадент. Вступительная статья, публикация и примечания Н. А. Богомолова. — Публикуется впервые.

Мисникевич Татьяна. Федор Сологуб, его поклонницы и корреспондентки. — Впервые в сокращенном варианте: TSQ. № 3 (www.utoronto.ca/slavic/tsaq).

Истории «новой» христианской любви. Эротический эксперимент Мережковских в свете «Главного»: Из «дневников» Т. Н. Гиппиус 1906–1908 годов. Вступительная статья, подготовка текста и примечания М. Павловой. — Публикуется впервые.

Ушакин Сергей. Слова желания. — Публикуется впервые.

 


[1] Бальмонт К. Д. Горные вершины: Сб. статей. Кн. 1. М.: Гриф, 1904. С. 131.

 

[2] У Толстого. 1904–1910: «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого: В 4 кн. М., 1979–1981. Кн. 2. С. 282 (запись от 24 октября 1906 г.). (Литературное наследство. Т. 90). Ср. отзыв Толстого о «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» в письме к В. Г. Черткову от 15–16 июля 1886 г.: «Hide  <так!> очень хорош — я прочел <…>» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1928–1959. Т. 85. С. 368).

 

[3] Булгаков Ф. С того берега // Новое время. 1888. № 4521. 29 сентября. С. 2.

 

[4] См.: Роберт Луис Стивенсон: Биобиблиографический указатель / <Сост. И М. Левидова>. М., 1958. С. 30, 32.

 

[5] Пантеон литературы. 1888. Т. III. № 12. Современная летопись. С. 15.

 

[6] Русское богатство. 1888. № 9. С. 212.

 

[7] Там же. С. 213. Автором этого отзыва был публицист и литературный критик, издатель и фактический редактор «Русского богатства» в те годы Л. E. Оболенский. См.: Книгин И. А. Литературная критика, история и теория литературы в журнале «Русское Богатство» 1883–1891 годов: Указатель статей, рецензий и аннотаций // Русская литературная критика. Исторические и теоретические подходы: Межвузовский сб. научных трудов. Вып. 2. Саратов, 1991. С. 134; Книгин И. А. Леонид Егорович Оболенский — литературный критик. Саратов, 1992.

 

[8] См.: Аникин Г. В. Идеи и формы Достоевского в произведениях английских писателей // Русская литература 1870–1890-х годов. Сб. 3. Свердловск, 1970. С. 20–21; Котова Ю. П. «Маркхейм» Р. Л. Стивенсона и «Преступление и наказание» // XXV Герценовские чтения. Литературоведение: Краткое содержание докладов. Л., 1972. С. 89–91; Дьяконова Н. Я. Стивенсон и английская литература XIX века. Л., 1984. С. 84–86; Поддубная Р. Н., Проненко В. В. Отражение творческого опыта Достоевского в прозе Стивенсона // Филологические науки. 1986. № 2. С. 28–35.

 

[9] См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1991 Т. 15. С. 513 (комментарий А. А. Долинина).

 

[10] Стивенсон Р. Л. Собр. соч.: В 5 т. М., 1967. Т. 2. С. 463 (перевод Н. Волжиной).

 

[11] См. развернутый обзор произведений на эту тему в статье: Максимов Д.  Об одном стихотворении (Двойник ) // Максимов Д. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981. С. 154–157.

 

[12] Вестник иностранной литературы. 1895. № 2. Иллюстрированное приложение. С. 37.

 

[13] Исторический вестник. 1895. Т. LIX. № 2. С. 672. См. также: Семья. 1894. № 51. 18 декабря. С. 10; Всемирная иллюстрация. 1895. Т. LIII. № 1 (1353). С. 15; Книжки Недели. 1895. Январь. С. 215–216.

 

[14] Av. Письма из Англии // Русское богатство. 1895. № 2. Отд. II. С. 107–108. За подписью «Av.» в «Русском богатстве» печатались корреспонденции дочери К. Маркса Элеоноры Эвелинг (Marks-Aveling; 1856–1898).

 

[15] Булгаков Ф. Литературные заметки: III. Роберт Стивенсон // Новое время. 1894. № 6746. 8 декабря. С. 3.

 

[16] См.: Олдингтон Р. Стивенсон. Портрет бунтаря. М., 1985. С. 68–71.

 

[17] Фаулз Д. Подруга французского лейтенанта. Л., 1985. С. 360 (перевод И. Комаровой).

 

[18] З.В. Новости иностранной литературы // Вестник Европы. 1895. № 3. С. 415.

 

[19] Венгерова Зин. Роберт-Луи Стивенсон // Космополис (Cosmopolis). 1897. Т. VIII. № XXIII. Ноябрь. С. 156–157.

 

[20] Там же. С. 157–158.

 

[21] Венгерова Зин. Роберт-Луи Стивенсон // Космополис (Cosmopolis). 1897. Т. VIII. № XXIII. Ноябрь. С. 158, 160.

 

[22] См.: Необыкновенная история доктора Джекилля и г. Гайда: Роман Роберта Стивенсона / Пер. с англ. Ад. Острогорской. СПб., 1904. (Библиотека «Юного читателя»). Это издание не учтено в упомянутом выше (см. примеч. 4) указателе публикаций Стивенсона на русском языке.

 

[23] «Журналы „Всходы“ и „Юный читатель“ за 1-е полугодие 1904 г.» // Вестник воспитания. 1904. № 7. Отд. II. С. 26, 25.

 

[24] Необыкновенная история доктора Джекилля и г. Гайда… Указ. изд. С. 106.

 

[25] Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Указ. изд. Т. 15. С. 195.

 

[26] Там же.

 

[27] Бальмонт К. Д. Горные вершины. Указ. изд. С. 131.

 

[28] Бинокль <Величко В.Л.> Арабески // Кавказ. 1899. № 37. 7 февраля. С. 2.

 

[29] Роберт Луис Стивенсон. Собр. соч.: В 5 т. Указ. изд. Т. 2. С. 557 (перевод И. Гуровой).

 

[30] Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л., 1969. С. 314–315. (Библиотека поэта; большая серия).

 

[31] См.: Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина: Летопись жизни и творчества. 1877–1916. СПб., 2002. С. 131.

 

[32] Волошин М. История моей души. М., 1999. С. 125.

 

[33] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 107. Л. 32 об. — 33 об.

 

[34] Там же. Ед. хр. 1059. Л. 8–8 об. «Я устал от лунных слов» — строка из стихотворения Волошина «Эпилог», обращенного к Сабашниковой (см. примеч. 37).

 

[35] Там же. Л. 10.

 

[36] Стивенсон Р. Л. Собр. соч.: В 5 т. Указ. изд. Т. 2. С. 564.

 

[37] Подразумевается стихотворение «Эпилог» («Тихо, грустно и безгневно…»), написанное 8–9 мая 1905 г. (позднейшее заглавие — «Таиах»), См.: Волошин М. Стихотворения и поэмы. СПб., 1995. С. 99–100. (Библиотека поэта; большая серия).

 

[38] В. Харт выехала из Парижа в Галицию 13 мая 1905 г. См.: Купченко В. П.  Труды и дни Максимилиана Волошина. Указ. изд. С. 135.

 

[39] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 107. Л. 43 об. — 44 об.

 

[40] 9 июля Волошин писал Сабашниковой: «Я весь замер в ожидании приговора. <…> Может, сегодня я не решился бы написать об этом. Но сказать нужно было, нужно. Лучше пусть будет все ясно. Но когда я думаю о том, что Вы, может, и не подадите м<исте>ру Хайду руки…» (Там же. Л. 45).

 

[41] Волошин М. История моей души. Указ. изд. С. 127–128. Ощущение того же внутреннего разлада Волошин сохранил и в последующие годы. А. К. Герцык в письме к сестре, Е. К. Герцык, приводит его доверительные признания (начало 1908 г.): «У меня <…> трагическое раздвоение: когда меня влечет женщина, когда я духом близок ей и между нами возникает дружба — я не могу ее коснуться, мне кажется кощунством даже поцеловать руку той, кого я люблю. <…> И с другой стороны — когда я физически приближаюсь к женщине — мне кажется оскорбительной самая возможность заговорить с ней и общаться духом» (Сестры Герцык. Письма / Сост. и коммент. Т. Н. Жуковской. СПб.; М., 2002. С. 180).

 

[42] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1059. Л. 6–7. Цитаты из этого письма Волошин занес 12 июля в свой дневник (см.: Волошин М. История моей души. Указ. изд. С. 128).

 

[43] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 107. Л. 46. Ср. запись Волошина от 12 июля: «Я тронут, у меня выступают слезы, когда я читаю письмо М. В. Там ни одного личного чувства, ни одного слова о себе. И потом сейчас же мысль со стороны: „Такого понимания не было раньше у людей. Это завоевание любви“. И мне вспоминается признание Вайолет» (Волошин М. История моей души. Указ. изд. С. 129).

 

[44] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 107. Л. 47–48.

 

[45] ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 107. Л. 49 об.

 

[46] Там же. Ед. хр. 1059. Л. 12 об., 13 об.

 

[47] Каверин В. Идея призвания / Беседу вел Л. Антопольский // Вопросы литературы. 1969. № 6. С. 125.

 

[48] См.: Набоков В. Лекции по зарубежной литературе. М., 1998. С. 239–272.

 

[49] Статья была опубликована в кн.: Self and Story in Russian History / Eds. L. Engelstein, S. Sanders. Cornell UP.,2000. © Cornell University Press, 2000.

Я признателен Ольге Матич, Эрику Найману, Ирине Паперно, Гансу Слуге и Роману Тименчику за критические замечания, высказанные при обсуждении ранних вариантов этой статьи. Я также благодарен Лоре Энгельштейн за редакторскую помощь и Николаю Богомолову за предоставление возможности ознакомиться с рядом неопубликованных архивных материалов.

 

[50] Sinfield A. The Wilde Century: Effeminacy, Oscar Wilde and the Queer Moment. New York, 1995. P. vii.

 

[51] Абрамович Н. Я. Религия красоты и страдания: О. Уайльд и Достоевский. СПб., 1909. С. 15.

 

[52] Подробный анализ судов над Уайльдом см.: Montgomery Hyde Н. The Trials of Oscar Wilde. New York, 1962; Foldу M. S. The Trials of Oscar Wilde: Deviance, Morality and Late-Victorian Society. New Haven, 1997.

 

[53] Showalter E. Sexual Anarchy: Gender and Culture at the Fin-de-Siècle. New York, 1990. P. 177.

 

[54] Цит. no: Ellmann R. Oscar Wilde. London, 1987. P 450.

 

[55] Новое время. 1895. № 6851. 26 марта / 7 апреля. С. 1.

 

[56] Там же. 1895. № 6852. 27 марта / 8 апреля. С. 2.

 

[57] Там же. 1895. № 6853. 28 марта / 9 апреля. С. 2.

 

[58] Новое время. 1895. № 6854. 29 марта / 10 апреля. С. 2.

 

[59] Там же. 1895. № 6859. 5/17 апреля. С. 2.

 

[60] Там же. 1895. № 6867. 13/25 апреля. С. 2.

 

[61] Там же. 1895. № 6907. 24 мая / 5 июня. С. 2.

 

[62] О суворинском «Новом времени» см.: Соловьева И., Шитова В. А. С. Суворин: портрет на фоне газеты // Вопросы литературы. 1977. № 2. С. 162–199.

 

[63] Карьера, репутация и личность князя Мещерского обсуждаются в статье: Mosse W. E. Imperial Favorite: V. P. Meshchersky and the Grazhdanin // The Slavonic and East European Review. 1981. № 4. (October). P. 529–547.

 

[64] См., например, статьи о роли аристократии в русском обществе: Новое время. 1895. № 6907. 24 мая / 5 июня; о франкофобии Мещерского — Новое время. 1895. № 6904. 20 мая / 1 июня.

 

[65] Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы: 1894–1896 / Ред. Ю Г. Оксман. Л., 1929. С. 247.

 

[66] Пименова Э. К. Дни минувшие // РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Ед. хр. 1054. Л. 59.

 

[67] Анонимная эпиграмма (РНБ. Ф. 391. Ед. хр. 81) обыгрывает название газеты Мещерского. В эпиграмме также содержится намек на содомические отношения главного редактора с одним из сотрудников, поэтом А. Н. Апухтиным.

 

Его С-ву Кн. Мещерскому.

 

Назвав журнал свой «Гражданин»,

Вы всем загадку загадали.

Где б мог подобный сукин сын (для мужчин)

арлекин (для дам)

Быть гражданином? Мы пытали.

 

Теперь рассеялся туман.

У Вас Апухтин главный фактор.

Ходячий сальный сей буян

Фактатум Ваш и соредактор.

 

Все разъясняет эта связь,

И ясно всем как аксиома,

Что «Гражданин» Ваш, милый князь,

Есть просто гражданин Содома.

 

См. также недавно опубликованные архивные материалы о гомосексуализме в Петербурге, в которых Мещерский играет заметную роль: Берсеньев В. В., Марков А. Р. Полиция и геи: Эпизод из эпохи Александра III // Риск. 1998. № 3. С. 105–116; Ротиков К. Эпизод из жизни «голубого» Петербурга // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 1997. С. 449–466.

 

[68] Соловьев В. Стихотворения и шуточные пьесы / Ред. З. Г. Минц. Л., 1974. См.: «Знаменитому гражданину» (1887) (С. 148) и «Дворянский бунт», сатирическая пьеса (1891) (С. 255–260).

 

[69] М. Фолди отмечает, что британская пресса объясняла пороки Уайльда пагубным влиянием французской цивилизации (Foldy M. S. The Trials of Oscar Wilde. Op. cit. P. 53).

 

[70] Витте С. Ю. Воспоминания: В 3 т. М., 1960. Т. 3. С. 582.

 

[71] Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siècle Russia Ithaca, 1992. P. 58, 58n.

 

[72] Письмо Николая II кн. В. П. Мещерскому от 21 июня 1903 г. // Bakhmeteff Archive, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University (New York). См. также: Викторович B. A. Мещерский Владимир Петрович // Русские писатели. 1800–1917 / Биографический словарь. Т. 4 (М-П). М., 1999. С. 44–46.

 

[73] Гражданин. 1895. № 113. 26 апреля; № 128. 11 мая; № 132. 15 мая. См. также статьи: Неделя. 1895. № 15. 9 апреля; № 18. 30 апреля.

 

[74] Достоевский Ф. М. Бесы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1991. Т. 11. С. 14.

 

[75] Н.В. Оскар Уайльд и английские эстеты // Книжки недели. 1897. Июнь. С. 5.

 

[76] См. исключительно информативную статью Т. В. Павловой, содержащую обзор переводов Уайльда на русский язык и очерк рецепции его творчества в России: Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе: (конец XIX — начало XX века) // На рубеже XIX и XX веков: Из истории международных связей русской литературы: Сборник научных трудов / Ред. Ю. Д. Левин. Л., 1991. С. 77–128.

 

[77] Гиппиус З. Златоцвет // Северный вестник. 1896. № 2. С. 229–230.

 

[78] Nordau M. Degeneration: Translated from the second edition of the German work. Lincoln, 1993. (Репринт издания: New York, D. Appleton, 1895). P. 442–443.

 

[79] Толстой Л. H. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1928–1959. Т. 30. С. 172.

 

[80] Gide A. In Memoriam (Reminiscences). De Profundis / Trans. B. Frechtman. New York. 1949. P. 15.

 

[81] Волынский А. Оскар Уайльд // Северный вестник. 1895. № 12. С. 312–313.

 

[82] См. статьи Волынского о Ницше, опубликованные в «Северном вестнике» в тот же период: «Аполлон и Дионис» (1896. № 11. С. 232–255) и «Литературные заметки» (1896. № 10. С. 223–255). Большая часть биографии Ницше, написанной Лу Андреас-Саломе, печаталась в журнале в то же время (1896. № 3–5).

 

[83] Волынский А. Оскар Уайльд // Северный вестник. 1896. № 9. Отдел 2. С. 57–58.

 

[84] Андреас-Саломе Лy. Фридрих Ницше в своих произведениях // Северный вестник. 1896. № 3. С. 282. Курсив автора.

 

[85] Лев Шестов подчеркивал, что мучительная болезнь Ницше дала ему «право говорить то, что он говорил» (Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше // Шестов Л. Сочинения. М., 1992. С. 57, 57–61 о значении болезни Ницше). Также о Ницше как новом Христе см.: Белый А. Фридрих Ницше // Белый А. Арабески. М., 1911. С. 69–90.

 

[86] Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше // Указ. изд. С. 140.

 

[87] См.: Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе // Указ. изд. С. 77–128.

 

[88] Бальмонт К. Поэзия Оскара Уайльда // Весы. 1904. № 1. С. 25.

 

[89] Там же. С. 25.

 

[90] Там же. С. 37.

 

[91] Wilde 0. De Profundis and Other Writings. London, 1986. C. 113.

 

[92] Чуковский К. Оскар Уайльд // Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. М., 2001. Т. 3. С. 409.

 

[93] Минский Н. Смысл Саломеи // Золотое Руно. 1908. № 6. С. 56.

 

[94] Артабан В. Гнилая душа // Русское слово. 1904. № 43. 12 февраля. С. 1.

 

[95] Успенский В. Религия Оскара Уайльда и современный аскетизм // Христианское чтение. 1906. Февраль. С. 225.

 

[96] Об Абрамовиче см.: Пильский П. Водевили литературной борьбы // Пильский П. Проблема пола, половые авторы и половой герой. СПб., <1909>. С. 132–133. См. также биографическую статью: Чанцев А. В. Абрамович Николай Яковлевич // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. Т. I (А-Г). М., 1989. С. 13–14.

 

[97] Абрамович Н. Я. Религия красоты и страдания. Указ. изд. С. 60.

 

[98] Венгерова З. Суд над Оскаром Уайльдом // Новая жизнь. 1912. № 11. С. 174.

 

[99] Иванов В. Эллинская религия страдающего бога // Новый путь. 1904. № 1–3, 5, 8–9; Его же. Религия Диониса // Вопросы жизни. 1905. № 6, 7.

 

[100] Иванов В. Ницше и Дионис // Собр. соч.: В 4 т. / Ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Brusselles, 1971–1974. Т. 1. С. 720.

 

[101] Объясняя молодому собеседнику свое понимание православного понятия «соборности», Иванов однажды применил следующее определение: «Соборность есть пол». См.: Троцкий С. В. Воспоминания / Публ. А. В. Лаврова // Новое литературное обозрение. 1994. № 10. С. 53.

 

[102] Иванов В. Две стихии в современном символизме // Иванов В. Собр. соч. Указ. изд. Т. 3. С. 564–565.

 

[103] Серо О. Процесс Оскара Уайльда / Пер. с нем. А. Н. Осипова. СПб., 1909; Лангард Г. Оскар Уайльд: Его жизнь и литературная деятельность. М., 1908; Лахман Г. Оскар Уайльд: Биография и характеристика / Пер. с нем. СПб., 1909. В немецких оригиналах: Sero О. Der Fall Oscar Wilde und das Problem der Homosexualität: ein Prozess und ein Interview. Leipzig, <б.д.>; Langgaard H. Oscar Wilde: Die Saga eines Dichters. Stuttgart, 1906; Lachmann H. Oscar Wilde. Berlin, 1905.

 

[104] См. Часть 6 («Процесс Оскара Уайльда») в кн.: Ушаков П. В. (псевдоним). Люди среднего пола. СПб., 1908. Французский оригинал: Raffalovich М.-А.  L’affaire Oscar Wilde // Uranisme et unisexualité: étude sur differentes maniféstations de l’instinct sexual. Paris, 1896. P. 241–278. Подробнее о Раффаловиче см.: Берштейн Е. Трагедия пола: две заметки о русском вейнингерианстве // Наст. изд. С. 68–89.

 

[105] Sedgwick Eve Kosofsky. Epistemology of the Closet. Berkeley, 1990. P. 165.

 

[106] РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 744. Л. 9. Георгий Устинов (1888–1932) — писатель, впоследствии партийный журналист и друг С. Есенина.

 

[107] Foucault. The History of Sexuality. Vol. 1. An Introduction. New York: Vintage Books, 1990. P. 43.

 

[108] О гафизитах см. пионерскую работу: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М., 1995. С. 67–99. О Кузмине в 1906 г. см.: Malmstad Bogomolov N. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge, Mass., 1999. P. 92–124.

 

[109] Кузмин М. Дневник 1905–1907 / Предисловие, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2000. С. 166.

 

[110] Там же. С. 171.

 

[111] Там же. С. 171.

 

[112] Цит. по русскому тексту: Shishkin A. Le banquet platonicien et soufi à la «Tour» pétersbourgeoise: Berdjaev et Vjaceslav Ivanov // Cahiers du monde russe. 1994. January-June. № 1–2 (35).

 

[113] Иванов В. Собр. соч. Указ. изд. Т. 2. С. 750.

 

[114] См.: Bershtein Е. Western Models of Sexuality in Russian Modernism: Ph.D. dissertation. University of California, Berkeley, 1998. P. 40–57.

 

[115] Иванов В. Проза Михаила Кузмина // Аполлон. 1910. № 7. С. 46.

 

[116] Ратгауз М. Г. Кузмин — кинозритель // Киноведческие записки. 1992. № 13. С. 68. Ряд соображений, высказанных в этой исключительно ценной статье, учтены в настоящей работе.

 

[117] Богомолов Н. Михаил Кузмин: Статьи и материалы (См. в особенности главу «Кузмин осенью 1907 года») // Указ. изд. С. 99–116.

 

[118] Кузмин М. Дневник 1905–1907. Указ. изд. С. 223.

 

[119] Уайльд О. De profundis // Весы. 1905. № 3. С. 5.

 

[120] Лотман Ю. Сюжетное пространство русского романа // Лотман Ю. Избр. статьи. Таллинн: Александра, 1993. С. 3, 102.

 

[121] О жизнетворчестве см.: Creating Life: the Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Eds. I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford, 1994.

 

[122] О значении истории Уайльда в Европе см.: Sinfield A. Wilde Century… Op. cit.; Cohen Ed. Talk on the Wilde side: Toward a Genealogy of a Discourse on Male Sexualities. New York, 1993.

 

[123] К 15-летней годовщине трагической кончины О. Уайльда Ф. Сологуб опубликовал статью «Художники как жертвы», в которой, в частности, писал о нем:

 

«…один из величайших мучеников века, художественный лик которого мог бы быть символизирован во образе св. Себастьяна, в горделивом страдании стискивающего зубы, стоически выдерживающего мучительный натиск копий и стрел, пронизывающих его тело».

(Биржевые ведомости. Утренний вып. 1916. № 15108. 27 февраля. С. 3)

 

 

[124] Аякс <Измайлов А.А.> У Ф. К. Сологуба (Интервью) // Биржевые ведомости. Вечерний вып. 1912. № 13151. 19 сентября. С. 5–7.

 

[125] Материалы Великолукского филиала Псковского областного архива см. в публикации: Улановская Б. Ю. О прототипах романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Русская литература. 1969. № 3. С. 181–184; далее документы о педагогической деятельности И. И. Страхова цитируются по этой публикации.

 

[126] Улановская Б. Ю. О прототипах романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Указ. изд. С. 182.

 

[127] Сологуб Ф. Канва к биографии // Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М., 1997. С. 251.

 

[128] Попов И. И. Минувшее и пережитое: Воспоминания за 50 лет. М.: Колос, 1924. С. 17.

 

[129] ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 333. Л. 1–2.

 

[130] Дополнительный штрих: по происхождению Н. Линдбаад, очевидно, из немцев, Андреевское городское училище располагалось на Васильевском острове, в немецкой части города; таким образом, вполне вероятно, что Линдбаад был учеником Сологуба.

 

[131] Поляков С. У Федора Сологуба // Русское слово. 1907. № 232. 10 октября.

 

[132] Подробнее см.: Павлова М. М. С «подсказки» Пушкина // Русская литература. 2004. № 1. С. 210–217.

 

[133] Б.п. Дело Оскара Вильде // Новое время. 1895. № 6852. 27 марта / 8 апреля. С. 2.

 

[134] Б.п. Судебное разбирательство по делу Оскара Вильде // Новое время. 1895. № 6853. 28 марта / 9 апреля. С. 2.

 

[135] О вхождении имени Уайльда в русскую печать и восприятии его творчества в России (в том числе о значении статей З. Венгеровой) см.: Павлова Т. В.  Оскар Уайльд в русской литературе: (конец XIX — начало XX в.) // На рубеже XIX и XX веков: Из истории международных связей русской литературы. Л., 1991. С. 77–128. О резонансе, вызванном в русской печати уайльдовским процессом, см. в статье Е. Берштейна «Русский миф об Оскаре Уайльде»: наст. изд.

 

[136] Волынский А. Оскар Уайльд // Северный вестник. 1895. № 12. С. 313.

 

[137] Волынский А. Литературные заметки: (Новые течения в современной русской литературе. Ф. Сологуб) // Северный вестник. 1896. № 12. С. 241.

 

[138] Волынский А. Оскар Уайльд // Северный вестник. 1896. № 9. С. 57–58.

 

[139] Статьи З. Венгеровой о новой европейской литературе, печатавшиеся в «Вестнике Европы», «Северном вестнике», «Мире Божьем», «Образовании», были затем представлены в ее трехтомнике «Литературные характеристики» (СПб., 1897–1910).

 

[140] См.: Сологуб Ф. Тяжелые сны: Роман (Черновой автограф, беловой автограф, наброски, корректура) // РНБ. Ф. 724. Ед. хр. 3–6.

 

[141] Сологуб Ф. Тяжелые сны: Роман. Рассказы. Л., 1990. С. 176.

 

[142] Сологуб Ф. Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Шиповник, 1909. Т. 2 (Тяжелые сны).

 

[143] О конфликте Сологуба с редакторами «Северного вестника» в связи с публикацией романа «Тяжелые сны» см.: Сологуб Ф. Письма к Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынскому / Публ. И. Г. Ямпольского // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1972 год. Л., 1974. С. 112–113.

 

[144] Стихотворение «Свистали, как бичи, стихи сатиры хлесткой…», см.: Сологуб Ф. Неизданные стихотворения 1878–1927 гг. / Публ. М. М. Павловой // Неизданный Федор Сологуб. Указ. изд. С. 68.

 

[145] Сологуб Ф. Мелкий бес // РНБ. Ф. 724. Ед. хр. 2. Впервые приведен в публикации А. Л. Соболева: Сологуб Ф. «Мелкий бес»: неизданные фрагменты // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 162.

 

[146] Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. СПб.; М., 1880–1882. Т. 3. С. 547. См. также: Венцлова Т. К демонологии русского символизма // Венцлова Т. Собеседники на пиру: Статьи о русской литературе. Вильнюс, 1997. С. 75, 81.

 

[147] Сологуб Ф. Мелкий бес. М.: Художественная литература, 1988. С. 255; далее в тексте статьи цитаты приведены по этому изданию, страницы указаны в скобках.

 

[148] Б.п. Дело Оскара Вильде // Новое время. 1895. № 6852. 27 марта / 8 апреля. С. 2.

 

[149] Oscar Wilde: Three Times Tried (Famous Old Bailey Trails of the Nineteenth Century). London: The Ferrestone Press, <1912>. P. 45.

 

[150] Oscar Wilde: Three Times Tried. Op. cit. P. 72.

 

[151] Oscar Wilde: Three Times Tried. Op. cit. P. 73, 152–153.

 

[152] Oscar Wilde: Three Times Tried. Op. cit. P. 422.

 

[153] Oscar Wilde: Three Times Tried. Op. cit. P. 161.

 

[154] Приношу глубокую благодарность проф. Джону Элсворту (Манчестер) за консультацию и содействие в работе.

 

[155] Автор признателен Рил-колледжу (включая фонд Левина) и Институту Гарримана (Колумбийский университет) за финансовую поддержку работы над этой статьей. Автор также благодарен Алексею Дмитренко и Н. К. Герасимовой за предоставление ряда источников Фрагменты статьи докладывались на конгрессах американских славистов (AAASS), а также в Колумбийском и Тартуском университетах.

 

[156] Термин «вейнингерианство» был введен Н. А. Бердяевым в рецензии на «Пол и характер»: Бердяев Н. А. По поводу одной замечательной книги // Вопросы философии и психологии. 1909. Кн. 98 (III). С. 494.

 

[157] Изгоев А. Об интеллигентной молодежи: Заметки о ее быте и настроениях // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. 2-е изд. М., 1909. С. 104.

 

[158] Naiman Е. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton, 1997. P. 39n.

 

[159] О тиражах книг авторов-модернистов см.: Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton, 1985. P. 153–160.

 

[160] Янчевская М. М. Женщина у Вейнингера // Труды 1-го Всероссийского женского съезда при русском женском обществе в С.-Петербурге. 10–16 декабря 1908 года. СПб., 1909. С. 558.

 

[161] Вейнингер О. Пол и характер. Теоретическое исследование / Пер. с нем. В. Лихтенштадта; Под ред. и с предисловием А. Л. Волынского. СПб.: Посев, 1908.

 

[162] Чуковский К. Русская литература // Речь. 1909. 1 / 14 января. С. 7.

 

[163] Иванов В. О достоинстве женщины // Иванов В. Собр. соч.: В 4 т. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель, 1979. Т. 3. С. 138–140. (Впервые: Слово. 1908. № 650 и 652); Бугаев Б. Вейнингер о поле и характере // Весы. 1909. № 2. С. 77–81; Гиппиус З. Зверебог // Образование. 1908. № 8. С. 18–27; Бердяев И. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. — Смысл творчества. М., 1989; особенно: С. 418–420; В. Розанов и П. Флоренский (Аноним) дебатируют идеи Вейнингера в дополнениях ко второму изданию книги «Люди лунного света» (СПб., 1913). См. об этом во второй части нашей статьи. Об идеологических связях между Вейнингером и Розановым см.: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siècle Russia Ithaca; London, 1992. P. 310–333.

 

[164] Меньшиков M. O. Письма к ближним: Евреи о евреях. Ч. 1 // Новое время. 1909. № 11815. 1/14 февраля. С. 4; Злотников Л. Иудей в искусстве // Земщина. 1910. № 767. 21 сентября. С. 3. Анализ этих публикаций см.: Engelstein L.  The Keys to Happiness… Op. cit. P. 311–312.

 

[165] Фриче B. M. Торжество пола и гибель цивилизации: (По поводу книги Отто Вейнингера «Пол и характер»). М., 1909; Полонский Гр. Отто Вейнингер / / Слово. 1908. № 539. 19 августа. С. 2; Полонский Г. Философ пола и характера // Современный мир. 1908. Сентябрь. С. 111–148; Мокиевский П. Счастливая книга несчастливого автора//Русское богатство. 1908. № 12. С. 25–48; Поварнин С. <Рецензия на «Пол и характер»> // Образование. 1908. № 11. С. 82–85.

 

[166] Нагродская Е. Гнев Диониса. СПб., 1910; Каменский А. Женщина: Рассказ. Памяти Отто Вейнингера. 2-е изд. СПб., 1913 (1-е изд. — 1909); Кузмин М.  Воспитание Нисы // Кузмин М. Проза. Berkeley, 1987. Т. 7. С. 259–274 (впервые: Солнце России. 1916. № 350. С. 2–10).

 

[167] Волк <Аверченко А.>. Собака // Сатирикон. 1909. № 18. С. 7; Аргамакова С. В дополнение к теории О. Вейнингера. Полоцк, 1910; Янчевская М. М.  Женщина у Вейнингера // Труды 1-го Всероссийского женского съезда при русском женском обществе в С.-Петербурге. 10–16 декабря 1908 года. СПб., 1909. С. 557–566; Радин Е. П. Психология женщины и сенсуализм современной литературы // Там же. С. 259–271. Ср. также интересный пример критики Вейнингера и вейнингеромании в стихотворении В. Князева:

 


Ему и ему подобным

(После прочтения книги Отто Вейнингера «Пол и характер»)

 

Рожденный женщиной — на женщину клевещет!

Бичует мать свою на площади бичом,

И пьяная толпа, ликуя, рукоплещет

И восторгается уродом-палачом.

 

Нет в женщине души? нет в женщине морали? —

Но кто же воспитал в ней похоти рабу?

Не сами ль вы ее от века приковали

Ко брачному, позорному столбу. <…>

 

Да будет стыдно вам! Пусть ныне горд и громок

Крик святотатственно-преступной клеветы! —

Я верю — близок день! — забудет вас потомок.

Бесславного труда бесславные листы!

 

(Князев В. Сатирические песни. СПб., 1910. С. 27).

[168] Обзор естественно-научных и философских источников книги Вейнингера см.: Sengoopta Ch. Otto Weininger: Sex, Science, and Self in Imperial Vienna Chicago, 2000.

 

[169] Иванов В. О достоинстве женщины // Указ. изд. С. 137–146.

 

[170] Гиппиус З. Зверебог // Указ. изд.; Ее же. Арифметика любви: Речь в «Зеленой лампе» // Числа: Кн. пятая. Париж, 1931. С. 153–161.

 

[171] Бердяев Н. А. Смысл творчества. Указ. изд. С. 410, 432–434. Анализ влияния Вейнингера на философское мышление Бердяева см.: Naiman Е. Sex in Public… Op. cit. P. 39–45.

 

[172] Engelstein Laura. The Keys to Happiness… Op. cit.

 

[173] Naiman Eric. Sex in Public… Op. cit.

 

[174] О биографии Вейнингера см.: Abrahamsen D. The Mind and Death of a Genius. N.Y., 1946; Le Rider J. Le cas Otto Weininger: Racines de l’antiféminisme et de l’antisémitisme. Paris, 1982; Sengoopta Ch. Otto Weininger: Sex, Science, and Self in Imperial Vienna. Chicago, 2000. Ch. 1 and 2.

 

[175] Weininger O. Geschlecht und Character: Eine prinzipielle Untersuchung. Wien und Leipzig: Wilhelm Braumüller, 1903.

 

[176] Le Rider J. Le cas Otto Weininger… Op. cit. P. 42.

 

[177] Альтман М. Из дневников 1919–1924 гг. // Альтман М. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995. С. 237.

 

[178] Волынский А. Мадонна // Вейнингер О. Пол и характер: Теоретическое исследование. СПб.: Посев, 1908. С. XIV.

 

[179] Бугаев Б. Вейнингер о поле и характере // Указ. изд. С. 81.

 

[180] Об эпидемии самоубийств и жанре предсмертного письма см.: Paperno I.  Suicide as a Cultural Institution in Dostoevsky’s Russia Ithaca, 1997. P. 74–75, 105–122; Morrissey S. Heralds of Revolution: Russian Students and the Mythologies of Radicalism. N.Y., 1998. P. 178–205.

 

[181] Волынский А. Мадонна // Указ. изд. С. XIII.

 

[182] Мережковский Д. Ночью о солнце // Русское слово. 1910. № 138. 18 июня. С. 1.

 

[183] Волынский А. Мадонна // Указ. изд. С. XIV.

 

[184] О Лихтенштадте см.: Ионов И. Владимир Осипович Лихтенштадт (Мазин). Пг., 1921; Ольховский Е. Р., Шитилов Л. А. Удивительный узник // Узники Шлиссельбургской крепости. Л., 1978. С. 288–302; «К тебе и о тебе мое последнее слово»: письма В. О. Лихтенштадта к М. М. Тушинской / Публ. Н. К. Герасимовой, А. Д. Марголиса // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 20. М.; СПб., 1996. С. 129–165; Записные книжки полковника Г. А. Иванишина / Публ. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой, Н. С. Тихоновой // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 17. М.; СПб., 1994; особенно см.: с. 488–503.

 

[185] См., например, сообщения в газете «Речь»: 1907. № 183. 5/18 августа. С. 4; 1907. № 197. 22 августа / 4 сентября. С. 3. См. также сообщение Ашкинази об освещении прессой работы над переводом «Пола и характера»: Ашкинази И. Доклад о сличении переводов книги Отто Вейнингера «Пол и характер», изданных с-петербургским книгоиздательством «Посев» и московским книгоиздательством «Сфинкс». Б.м., 1909. С. 4.

 

[186] Волынский А.  От редактора // Вейнингер. Пол и характер. СПб., 1908. С. III.

 

[187] Информация о конфликте между «Посевом» и «Сфинксом» вокруг перевода Вейнингера приводится в «Докладе…» Ашкинази.

 

[188] Ашкинази И. Доклад… Указ. изд. С. 4.

 

[189] Чуковский называет издание «Посева» «прекраснейшим» (Указ. соч. С. 7), а Гиппиус говорит, что перевод «Посева» «более приличный» (Зверебог. С. 18).

 

[190] «К тебе и о тебе мое последнее слово…» / Указ. изд. С. 131.

 

[191] Письмо от 23 октября 1917 г. // Там же. С. 146.

 

[192] Письмо от 21 мая 1917 г. // Там же. С. 135.

 

[193] Письма от 20 декабря 1918 г., 10 ноября 1918 г., 7 декабря 1918 г. // Там же. С. 160, 157, 158.

 

[194] Письмо от 7 декабря 1918 г. // Там же. С. 159.

 

[195] Письмо от 20 декабря 1918 г. // Там же. С. 160.

 

[196] Нагибин Ю. Еще о Платонове // Андрей Платонов: воспоминания современников, материалы к биографии. М., 1994. С. 75.

 

[197] Платонов А. Душа мира // Платонов А. Возвращение. М., 1989. С. 15.

 

[198] Там же. С. 16. В других статьях воронежского периода Платонов стоит еще ближе к вейнингеровскому пониманию женщины как воплощенной сексуальности и природного начала, враждебного духу и культуре (и — по Платонову — революционному созиданию). См. об этом: Borenstein Е. Men without Women: Masculinity and Revolution in Russian Fiction, 1917–1929. Durham, N.C., 2001. P. 191–224. См. также: Семенова С. «Тайное тайных» Андрея Платонова: (Эрос и пол) // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества / Ред. — сост. Н. В. Корниенко. М., 1994. С. 73–131.

 

[199] Платонов А. Душа мира // Указ. изд. С. 17.

 

[200] Платонов А. Фро // Платонов А. Избранные произведения: В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 66.

 

[201] Там же.

 

[202] Бабель И. Мой первый гусь // Бабель И. Избранное. М., 1966. С. 53. Далее страницы указаны в тексте по этому изданию. Э. Боренштейн замечает, что книга Вейнингера, возможно, послужила источником представления о связи женского и еврейского в этом тексте: Borenstein Е. Men without Women… Op. cit. P. 299.

 

[203] Пастернак Б. Доктор Живаго. М., 1994. С. 253, 257.

 

[204] Бердяев Н. А. Смысл творчества. Указ. изд. С. 419. Ср. попытку более широкой интерпретации роли Вейнингера в творчестве Пастернака: Деринг-Смирнова Р. Пастернак и Вейнингер // НЛО. 1999. № 37.

 

[205] Гиппиус З. Зверебог // Указ. изд. С. 27.

 

[206] Розанов В. В. Люди лунного света: Метафизика христианства. 2-е изд. СПб., 1913.

 

[207] См. сравнительный анализ философии пола Розанова и теории Вейнингера в книге Л. Энгельштейн: Engelstein L. The Keys to Happiness… Op. cit. P. 310–333. Об использовании Розановым стилистических и жанровых особенностей научных трудов по сексопатологии см.: Берштейн Е. «Psychopathia sexualis» в России начала века: политика и жанр // Эрос и порнография в русской культуре / Под ред. М. Левитта и А. Топоркова. М., 1999. С. 431–435. См. также рассуждения Гиппиус об отсутствии четкой границы между мужским и женским и о половых смешениях в письме В. Ф. Нувелю от 5 декабря 1906 г. (Письма З. Н. Гиппиус к В. Ф. Нувелю / Вступит. статья, публ. и примеч. Н. А. Богомолова // Диаспора II: Новые материалы. СПб., 2001. С. 338). В статье «Зверебог» Гиппиус утверждает, что книга Вейнингера лишь подтвердила ее собственные соображения на темы андрогинизма.

 

[208] Розанов В. В. Опавшие листья: Короб первый // Уединенное. М., 1990. С. 98.

 

[209] На авторство Флоренского указал сам Розанов в книге «Сахарна», опубликованной лишь недавно: Розанов В. В. Сахарна / Под ред. А. Н. Николюкина. М., 1998. С. 220. См. также комментарий редактора в этом издании (С. 433) и замечание В. И. Кейдана (Взыскующие града: хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. В. И. Кейдана. М., 1997. С. 424).

 

[210] Ельчанинов А. В. Дневник. <24.09.1909> // Взыскующие града… Указ. изд. С. 209.

 

[211] Несомненно, Флоренский детально знал книгу Вейнингера. В примечаниях к своему «Столпу и утверждению Истины» он даже сопоставляет переводы «Посева» и «Сфинкса», находя, что последний «хуже, но зато полный» (Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины… М., 1990. С. 715 (Приложение к журналу «Вопросы философии». Т. 1)). Интересно, что друг Флоренского В. Гиацинтов (о его значении в жизни Флоренского см. ниже), видимо, изучал Вейнингера под руководством Флоренского. Во всяком случае, он затрагивает отдельные аспекты «Пола и характера» в своем студенческом сочинении, написанном в Духовной академии. См. об этом в отзыве Флоренского: Флоренский П. А. О сочинении студента Гиацинтова Василия на тему «Субъект трансцендентальный и субъект эмпирический» // Богословский вестник. 1911. Декабрь. С. 198.

 

[212] Поправки и дополнения Анонима // Розанов В. В. Люди лунного света. Указ. изд. С. 281–282. В цитате исправлены очевидные опечатки в латинском и греческом словах. Несуществующее немецкое слово Dreischenformen представляет собой, кажется, переделку Zwischenstufen (промежуточные степени) в нечто, похожее для русского слуха на «третьи формы» (составлено из dritte и Formen). Идеологический генезис этого придуманного слова ясен: сексологический термин М. Гиршфельда «sexuelle Zwischenstufen» здесь смешан с розановским понятием «третьего пола», позаимствованным им у Ульрихса и того же Гиршфельда («das dritte Geschlecht»). Оба термина отсылают к одному и тому же концепту — промежуточной половой природы людей, испытывающих однополое влечение. Интересен сам факт использования (пусть и не вполне удачного) немецкого языка, стилистически маркировавшего дискурс как естественнонаучный.

 

[213] Там же. С. 284.

 

[214] Раффалович был не единственным, хотя и заметным, оппонентом доминирующей научной модели однополого влечения, связывавшей такое влечение с психобиологической двуполостью. В антиклерикалистском ключе сходные с Раффаловичем взгляды развивал в 1900-е гг. в Германии Б. Фридлендер (Friedländer В. Renaissance des Eros Uranios: Die physiologische Freundschaft, ein normaler Grundtrieb des Menschen und eine Frage der männlichen Gesellungsfreiheit. Berlin, 1904). Теория особого гендерно-полового состава мужчин, склонных к однополой любви, встречала оппозицию и в литературном кружке поэта Стефана Георге, в котором царил мистико-эротический культ мужской (и мужественной) любви к прекрасному юноше. О конфликтах среди разных гомофильских течений в Германии начала века см.: Steakley J. D. The Homosexual Emancipation Movement in Germany. N.Y., 1975. P. 21–69.

 

[215] Raffalovich M.-A. Uranisme et unisexualité: étude sur différentes manifestations de l’instinct sexuel. Paris, 1896 (Bibliothèque de criminologie, XV). О научной теории Раффаловича см.: Rosario V. A. Inversion’s Histories. History’s Inversions: Novelizing Fin-de-Siècle Homosexuality // Science and Homosexualities / Ed. by V.A Rosario. N.Y., 1997. P. 97–101.

 

[216] «Les invertis ne se contentent pas du tout de la vieille explication de l’âme féminine dans un corps masculin. Certains sont plus masculins que les hommes habituels, et se sentent portés vers leur propre sexe en raison de la ressemblance. Ils disent qu’ils méprisent trop les femmes pour être efféminées» (Raffalovich M.-A.  Uranisme et unisexualité… Op. cit. P. 16).

 

[217] Оскар Уайльд «pratiquait la succion pénienne et payait des galopins qui se laissaient adorer de cette façon» (Op. cit. P. 119n).

 

[218] О Раффаловиче и Джоне Грее см.: Two Friends: John Gray and André Raffalovich: Essays Biographical and Critical with Three Letters from André Raffalovich to J. K. Huysmans / Ed. by Father Brocard Sewell. L., 1963; Hanson E. Decadence and Catholicism. Cambridge, Mass., 1997. P. 311–328.

 

[219] Ellmann R. Oscar Wilde. N.Y., 1987. P. 392. См. там же о ссоре Уайльда и Раффаловича и о роли в ней Джона Грея.

 

[220] О соотношении респектабельности и «абнормальной сексуальности» см.: Mosse G. L. Nationalism and Sexuality: Respectability and Abnormal Sexuality in Modern Europe. N.Y., 1985.

 

[221] После суда над Уайльдом Раффалович опубликовал памфлет, резко враждебный по отношению к осужденному писателю. Этот текст вошел в книгу Раффаловича об «унисексуальности», а в 1908 г. был переведен на русский и включен в научно-литературный сборник «Люди среднего пола» (Ушаковский П. В. (Псевдоним). Люди среднего пола. СПб., 1908).

 

[222] Русские символисты усматривали в судьбе Уайльда, осужденного на каторгу в ходе громкого гомосексуального скандала, черты святости. Так, например, В. Иванов как устно, так и печатно сравнивал Уайльда с Христом, а его судьбу — с Голгофой. (Механизму канонизации Уайльда в культуре русского символизма посвящена наша статья в наст. изд. (см. с. 27–49). Черты мученичества обнаружила в Уайльде и православная пресса: см. утверждение В. Успенского в печатном органе Петербургской Духовной академии: «Оскар Уайльд объясняет, почему он хочет наслаждения. <…> он говорит: „Надо всегда хотеть трагического!“». И далее: «Уайльд много и глубоко страдал, и не только от внешних обстоятельств жизни. Он знал более страшные, внутренние муки. Его кровь приобщилась к потокам крови, которыми человечество приобретало углубленную религиозную мысль» (Успенский В. Религия Оскара Уайльда и современный аскетизм // Христианское чтение. 1906. Февраль. С. 206, 225).

 

[223] Ельчанинов А. В. Дневник <10.10.1909> // Взыскующие града. Указ. изд. С. 212.

 

[224] Бердяев Н. Самопознание: (Опыт философской автобиографии). Париж, 1949. С. 202.

 

[225] Ельчанинов А. В. Дневник // Взыскующие града. Указ. изд. С. 222.

 

[226] С. Н. Булгаков — А. С. Глинке <1.10.1910> // Взыскующие града. Указ. изд. С. 284.

 

[227] В. Ф. Эрн — Е. Д. Эрн <2.09.1910> // Взыскующие града. Указ. изд. С. 278.

 

[228] Об автобиографических подтекстах «Столпа…» см.: Игумен Андроник (Трубачев). Из истории книги «Столп и утверждение Истины» // Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. М., 1990. С. 828–831. (Приложение к журналу «Вопросы философии». Т. 1).

 

[229] Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. Указ. изд. С. 419. Дальнейшие постраничные ссылки на это издание — в тексте статьи.

 

[230] Бердяев Н. А. Стилизованное православие: (Отец Павел Флоренский) // П. А. Флоренский: pro и contra. Личность и творчество Павла Флоренского в оценке русских мыслителей и исследователей: антология / Изд. подгот. К. Г. Исупов. СПб., 1996. С. 282. Дальнейшие постраничные ссылки на эту статью даются в тексте. Рецензия Бердяева была впервые напечатана в «Русской мысли» в январе 1914 г.

 

[231] Бердяев Н. Самопознание: (Опыт философской автобиографии). Указ. изд. С. 173–174.

 

[232] Булгаков С. Н. Ялтинский дневник. <5.06.1922> // Взыскующие града. Указ. изд. С. 693.

 

[233] Флоровский Георгий. Пути русского богословия. 3-е изд. Париж, 1983. С. 494.

 

[234] Там же. С. 498.

 

[235] Cocteau J. Clèopatre // The Decorative Art of Leon Bakst / Tr. Harry Melvill. New York: Dover Publications, 1972. P. 29–30. Это издание — перепечатка каталога эскизов Бакста к балетным постановкам с комментариями Кокто, впервые опубликованного Обществом изящных искусств в Лондоне в 1913 г.

 

[236] Самый известный в России портрет Рубинштейн изображает ее тело истощенным, соответствующим артистическому женскому телу эпохи fin de siècle.  Это картина Валентина Серова, нарисовавшего трупообразную обнаженную натуру. Правда, поза скрывает гениталии. (Роман Якобсон описывает жену грузинского князя и художницу, с отвращением отозвавшуюся о картине Серова: «Бесстыжая! И было б что показывать, а она всего лишь драная кошка». Якобсон Р. Будетлянин науки // Jakobson-budetlianin / Ed. В. Jangfeldt, Stockholm, 1992. P. 13.).

 

[237] Прежде чем приступить к своей постановке, Рубинштейн пыталась получить роль в «Саломее» Евреинова, но безуспешно.

 

[238] Перевод «Саломеи» для постановки Евреинова был выполнен актрисой Н. И. Бутковской, возлюбленной Евреинова. (Moody Ch. Nikolai Nikolaevich Evreinov 1879–1953 // Russian Literature Triquarterly. 1975. Fall 13. P. 674.).

 

[239] Б. а. На генеральной репетиции // Биржевые ведомости. 1908. № 10781. 28 октября / 10 ноября. С. 3 (в рубрике «Около рампы»), В письме к матери от 2 ноября 1908 г. Блок подтверждает свое присутствие на репетиции «Саломеи» (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. / Под ред. В. Н. Орлова, А. А. Суркова, К. И. Чуковского. М.; Л., 1960–1963. Т. 8. С. 257. Далее — СС).

 

[240] О «Царевне» О-ра У-да // Обозрение театров. 1908. № 563. 31 октября. Один из основных источников о постановке «Саломеи» — сообщение самого Евреинова (Евреинов Н. Н. К постановке «Саломеи» О. Уайльда // Pro Scena Sua. Пг.: Прометей, 1914. С. 16–28). Оно основано на речи, которую он произнес актерам Театра Комиссаржевской, впервые опубликованной в № 43 «Театра и искусства» (1908). Среди других источников — сообщение В. Розанова (Религия и зрелища: По поводу снятия со сцены «Саломеи» Уайльда // Сумерки просвещения. М., 1990. С. 316–324) и М. Вейконе (особенно «На генеральной репетиции „Саломеи“ в Театре В. Ф. Комиссаржевской» / Памяти Веры Федоровны Комиссаржевской // Алконост. I. СПб.: Сириус, 1911. С. 139–141). Недавние обсуждения русских постановок «Саломеи» см.: Добротворская К. Русские Саломеи // Театр. 1993. № 5. С. 134–142; Matich О.  Gender Trouble in the Amazonian Kingdom: Tum-of-the-Century Representations of Women in Russia // Amazons of the Avant-Garde: Alexandra Exter, Natalia Goncharova, Liubov Popova, Olga Rozanova, Varvara Stepanova, and Nadezhda Udaltsova / Eds. John E. Bowlt and Matthew Drutt, New York: The Solomon R. Guggenheim Foundation, 1999. P. 75–94.

 

[241] Минский H. Идея Саломеи // Золотое руно. 1908. № 6. С. 58.

 

[242] В первом символистском манифесте «О причинах упадка…» (1893) Мережковский пишет, что символ «делает художественное вещество поэзии <…> прозрачным, насквозь просвечивающим, как тонкие стенки алебастровой амфоры, в которой зажжено пламя» (Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы // Мережковский Д. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. СПб.; М., 1911–1913. Т. 15. С. 249). Если мы рассмотрим это метафорическое определение, мы увидим важные составляющие символистского понимания символа: поэт, чья цель — проникнуть за пределы материального мира в мир духовный, встречает преграду (алебастровые стенки), но поскольку они прозрачны, то граница проницаема. На основе определения символа Мережковским мы могли бы сделать вывод, что блоковская женщина под вуалью, которая и скрывает и раскрывает тайны пола и потустороннего мира, означает выход в вечность. Сотрудник Мережковского в ранние годы символизма, А. Волынский, также связывал символ с прозрачностью (Волынский А. Декадентство и символизм // Литературные манифесты (От символизма к Октябрю): Сб. материалов / Под ред. Н. Л. Бродского. 2-е изд. М., 1929. С. 19). В одном из самых известных манифестов символизма «Символизм как миропонимание» А. Белый описывает ницшеанское понимание реальности как стекловидную прозрачность («сама действительность начинает казаться стеклянной»), а символ — как инструмент достижения этой реальности, — как «окно в Вечность» (Белый А.  Символизм как миропонимание // Арабески. М., 1911. С. 229). Образ стекловидной прозрачности, в свою очередь, восходит к видению Нового Иерусалима в Откровении Иоанна Богослова, где улицы «как прозрачное стекло». См. также: Матич О. «Рассечение трупов» и «срывание покровов» как культурные метафоры // Новое литературное обозрение. 1994. № 6. С. 139–150.

 

[243] Евреинов Н. «Pro Scena Sua». Указ. изд. С. 25–26.

 

[244] Василий Р. <Без названия> // Биржевые ведомости… 1908. № 10781. 28 октября / 10 ноября. С. 3.

 

[245] Bowlt John Е. Body Beautiful: The Artistic Search for the Perfect Physique// Laboratory of Dreams: Russian Avant-garde and Cultural Experiment / Eds. J. Bowlt and O. Matich, Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 38.

 

[246] Вейконе М. Театр Комиссаржевской // Театр и искусство. 1908. № 44. С. 764. См. также публикации Вейконе в «Алконосте» и Евреинова в «Pro Scena Sua».

 

[247] Василий Р. Указ. изд.

 

[248] Персонажи, напоминающие Саломею, появлялись потом в других пьесах Евреинова, например Певица в его самой успешной пьесе «В кулисах души» (1912) и Танцовщица-босоножка в пьесе «Самое главное» (1921), прототипом которой была Айседора Дункан.

 

[249] Нагота на сцене: Иллюстрированный сборник статей / Под ред. Н. Н. Евреинова. СПб.: Новое время, 1911. С. 5.

 

[250] Мережковский Д. С. Христос и Антихрист: Леонардо да Винчи. Т. 2. М.: Книга, 1989. С. 15.

 

[251] Там же. С. 15–16.

 

[252] Обе они были актрисами, ставшими подругами в период страстного увлечения Блоком Волоховой.

 

[253] Н. Волохова, которую Блок видел на генеральной репетиции пьесы Уайльда, была его главной вдохновительницей между 1906 и 1908 гг.

 

[254] Мережковский Д. Христос и Антихрист: Юлиан Отступник. Т. 1. М., 1989. С. 91.

 

[255] Блок А. О современном состоянии русского символизма // СС. Т. 5. С. 435.

 

[256] Там же. С. 428–429.

 

[257] Блок А. Незнакомка // СС. Т. 2. С. 186.

 

[258] Блок А. О современном состоянии русского символизма // СС. Т. 5. С. 430.

 

[259] Той весной Любовь Дмитриевна родила ребенка от другого мужчины. Мальчик, которого Блок принял как своего сына, умер вскоре после рождения.

 

[260] Блок А. Молнии искусства: Немые свидетели // СС. Т. 5. С. 390.

 

[261] Блок А. Молнии искусства: Немые свидетели // СС. Т. 5. С. 390–391.

 

[262] См.: Блок А. СС. Т. 5. С. 754. Примеч. 18.

 

[263] Блок А. Молнии искусства: Взгляд египтянки // СС. Т. 5. С. 398.

 

[264] Там же. С. 399.

 

[265] Мочульский К. Андрей Белый. Париж: YMCA Press. 1955. С. 176. Глаза блоковской египтянки говорят о ее «жажде найти и увидеть то, чего нет на свете» (Блок А. Молнии искусства: Взгляд египтянки // СС. Т. 5. С. 399); они выражают свое желание словами, заимствованными из хорошо известного стихотворения З. Гиппиус: «Мне нужно то, чего нет на свете» («Песня»), Гиппиус, между прочим, современники называли Клеопатрой (О Гиппиус-Клеопатре см.: Matich О. Dialectics of Cultural Return: Zinaida Gippius’ Personal Myth // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Eds. B. Gasparov, R. P. Hughes and I. Paperno, Berkeley: University of California Press, 1992. P. 52–72).

 

[266] Блок А. Молнии искусства: Взгляд египтянки // СС. Т. 5. С. 398.

 

[267] Блок А. Клеопатра // СС. Т. 2. С. 207–208.

 

[268] Чуковский К. Из воспоминаний. М., 1959. С. 369–370. Процитировано в: Блок А. СС. Т. 2. С. 426.

 

[269] Блок А. О современном состоянии русского символизма // СС. Т. 5. С. 428.

 

[270] Блок А. Холодный ветер от лагуны // СС. Т. 3. С. 102–103.

 

[271] Блок А. Записные книжки: 1901–1920 / Под ред. В. Н. Орлова, А. А. Суркова, К. И. Чуковского. М., 1965 С. 140–141. До недавнего времени ученые, занимающиеся итальянским циклом, писали, что, по всей вероятности, картина Дольчи вдохновила Блока написать стихотворение о Саломее. См., например, комментарий В. Орлова (Блок А. СС. Т. 3. С. 531) и кн.: Vogel L. E. Aleksandr Blok: The Journey to Italy. Ithaca: Cornell University Press, 1973 P. 65–67. (Обсуждение цикла «Венеция» см. на с. 64–73.).

 

[272] Unrau J. Ruskin and St. Mark’s. New York: Thames and Hudson, 1984. P. 182.

 

[273] Я не нашла ни одного упоминания О. Редона в опубликованных работах Блока, хотя мы знаем по пометкам в его экземпляре, что он прочел четвертый номер «Весов», посвященный Редону. В одной из статей этого номера редоновские задумчивые лица с огромными широко раскрытыми глазами описаны как поднимающиеся над землей в черное небо (Жеффруа Г. Современники о Редоне // Весы. 1904. № 4. С. 12–14). В этой же статье упоминается высказывание французского декадента Жана Лоррена, писавшего, что изображение Редоном головы, отделенной от тела, символизирует экстатическую борьбу человеческого ума в поиске истины (С. 14). М. Волошин, регулярный парижский корреспондент «Весов», знал Редона и восхищался его работами. Волошин был посредником, автором и редактором статей о Редоне, напечатанных в «Весах». (Волошин М. Одилон Редон // Волошин М. Лики творчества / Под ред. В. А. Мануйлова, В. П. Купченко, А. В. Лаврова; Коммент. К. М. Азадовского. 2-е изд. Л., 1989. С. 653–655). В России работы Редона впервые были представлены в Москве в 1906 г. на тринадцатой выставке Московского союза художников.

 

[274] Unrau J. Ruskin and St. Mark’s. Op. cit.

 

[275] Блок А. СС. Т. 3. С. 530.

 

[276] Wilde О. Salome. London: John Lane, 1912. P. 78.

 

[277] Блок А. Письма о поэзии // СС. Т. 5. С. 278.

 

[278] Обсуждение изображения Саломеи у Малларме и увлечения Саломеей в Европе в эпоху fin de siècle, см.: Bernheimer Ch. Visions of Salome // Decadent Subjects: The Idea of Decadence in Art, Literature, Philosophy, and Culture of the Fin de Sièlce in Europe // Eds. T. J. Wine and N. Schor. Baltimore: John Hopkins University Press, 2003. P. 104–138.

 

[279] Mallarmé S. Ballets // Mallamté in Prose / Ed. M.A Caws. Trans. C. and R. Lloyd. New York: New Directions Press, 2001. P. 109.

 

[280] Колонна со львом на Пьяцетте была в Венеции издавна местом для экзекуций, как пишет Дж. Пирог, анализируя венецианский цикл Блока (Pirog G.  Aleksandr Blok’s Ital’ianskie stikhi: Confrontation and Disillusionment. Columbus, Ohio: Slavica Publishers, 1983. P. 23 et passim). Я добавлю, что Евреинов был одержим мотивом телесных наказаний и сходством театра и эшафота. Евреинов прочитал рад лекций об этом между 1918–1924 гг.; они назывались «Театр и эшафот» и, по-видимому, не были опубликованы. См. также его публикацию «История телесных наказаний в России» (1913).

 

[281] Блок А. Возмездие // СС. Т. 3. С. 301. Пролог к «Возмездию», где есть ссылка на Саломею, впервые был опубликован в 1917 г., — в год революции. Упоминание головы поэта на эшафоте получило революционное значение в 1917 г.

 

[282] Тело отделено от души, устало сидящей у порога склепа; это могила Христа. Кто-то спрашивает душу, где ее тело, а она отвечает, что оно странствует по свету в надежде не утерять своей души.

 

[283] Блок А. Ни сны, ни явь // СС. Т. 6. С. 171.

 

[284] Бабенчиков М. В. Отважная красота // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. / Под ред. В. Орлова. М., 1980. Т. 2. С. 159.

 

[285] Блок А. Антверпен // СС. Т. 3. С. 153. Стихотворения об Антверпене и Венеции похожи в нескольких аспектах. Помимо изображения Саломеи, в них появляются мотивы воды, кораблей, кровопролития и всматривания в темноту, мотивы, которые в более позднем стихотворении предвещают войну; символом ее служит царевна, охотящаяся за головой Иоанна Крестителя.

 

[286] Обсуждение полемики вокруг прокреативного брака и безбрачия в утопических целях преодоления смерти, а также вокруг утопического проекта сублимации эроса, см.: Malich О. The Symbolist Meaning of Love: Theory and Practice // Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Eds. I. Paperno, J. D. Grossman / Stanford: Stanford University Press, 1994. P. 24–50; Malich O. Creating Love’s Body: Experimental Life in the Russian Fin de Siècle. Madison: Wisconsin University Press, 2004.

 

[287] Кузмин М. Дневник: 1905–1907 / Предисловие, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2000. С. 55.

 

[288] Там же. С. 56.

 

[289] Любовное товарищество (фр. ). — Там же. С. 239.

 

[290] Там же. С. 57.

 

[291] Вспомним, что О. Уайльд в «Портрете Дориана Грея» (1890) лишь указал на то, что внутреннее растление героя произошло из-за того, что он подавлял свою истинную природу; А. Жид не осмелился назвать пристрастия его героя в «Имморалисте» (1902); М. Пруст чувствовал необходимость всевозможных ухищрений в «В поисках утраченного времени»; Э. Форстер писал «Мориса» в стол в 1913–1914 гг. (он был опубликован лишь в 1971 г., через год после его смерти). Апология гомосексуализма А. Жида «Коридон», написанная в 1911 г. (и впоследствии сильно исправленная), не продавалась до 1924 г. во Франции, в стране, где гомосексуализм не преследовался по закону.

 

[292] Либерал В. Д. Набоков, отец писателя и его брата Сергея, который был гомосексуалистом и из-за этого погиб в нацистском лагере, придерживался необычно просвещенного взгляда на этот вопрос. Но, дискутируя в 1902 г. об исключении гомосексуализма из числа уголовных преступлений из-за произвольности наказания за него, считал необходимым сказать, возможно из-за пристрастного отношения, которое, как ему было известно, существовало в обществе: «И без всякого уголовного закона, содомия в глазах здоровой и нормальной части населения всегда и везде будет казаться тем, что она есть на самом деле: внушающим глубокое отвращение актом, быть может, патологическим, быть может, только порочным, распространение которого отнюдь не зависит от существования или отсутствия угрозы уголовного закона» (Набоков В. Д.  Плотские преступления, по проекту уголовного уложения // Сборник статей по уголовному праву. СПб., 1904. С. 125). Интересно, что в немецком варианте своей статьи он пропустил эту характеристику (Jahrbuch fursexuelle Zwischenstufen. 1903. № 2). См. также: Энгельштейн Л. Ключи счастья: Секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX и XX веков. М., 1996 (Глава вторая).

 

[293] 17 февраля 1906 г. перед тем, как роман был напечатан, Кузмин записал в Дневнике:

 

«„Крыльями“ я составил себе очень определенную репутацию среди лиц, слышавших о них, но не знаю, к лучшему ли это. Впрочем, не все ли равно? Мне бы хотелось плюнуть на все, поселиться в углу и ходить только в церковь».

(Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 111)

 

Это замечание раскрывает двойственность Кузмина не по отношению к его сексуальной ориентации, но о его растущем участии в западнической русской культуре и петербургской элите, которую он совсем недавно отверг ради «русской старины» — образа жизни и культуры так называемых староверов, живущих в столице и провинциях. В его Дневнике ничего не говорится о нравственных или этических угрызениях совести в связи с его сексуальной ориентацией. Совсем напротив: временами он звучит так же «утопически», как «Крылья».

 

[294] Кузмин М. А. Первая книга рассказов. М., 1910. С. 321.

 

[295] Чужак, иностранец (фр. ).

 

[296] Философов Д. В. Весенний ветер // Русская мысль. 1907. № 12. С. 120 (вторая пагинация). Курсив в оригинале.

 

[297] Там же. С. 119.

 

[298] Там же.

 

[299] Там же. С. 121.

 

[300] Крайний Антон. Братская могила // Весы. 1907. № 7. С. 60.

 

[301] Там же. С. 63. Брюсов написал ответ в защиту журнала и публикации романа, и 11 августа 1907 г. Кузмин пишет ему: «Благодарю Вас же как душу „Весов“ за послесловие редакции к статье З. Гирпиус, так беспощадно меня поцарапавшей. Хорошо, что она „ничего не имеет против моего существования“» (Кузмин М. А. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 544). В тот же день он записал в дневнике: «Гиппиус обрушилась и на меня, хотя это и замазано послесловием, но мне было неприятно» (Там же. С. 389–390).

 

[302] Только «мужеложство» (термин, который русские суды толковали как анальное сношение), а не гомосексуальная ориентация сама по себе, преследовалось по закону (статья 995 Уголовного кодекса; статья 996 говорит о гомосексуальном изнасиловании и совращении мужских меньшинств или душевнобольных). Об истории «мужеложства» в России и ее церковных корнях см.: Levin Eve. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs: 900–1700, Ithaca, 1989. P. 197–203. См. также: Watton Lindsay F. Constructs of Sin and Sodomy in Russian Modernism: 1906–1909 // Journal of the History of Sexuality. 1994. № 4 (3).

 

[303] Измайлов A. A. Торжествующий Приап и соревнователи маркиза де-Сада в русской литературе // Биржевые ведомости (утр. вып.). 1907. № 9776. 3 марта.

 

[304] Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры. Книга о новых веяниях в литературе. М., 1910. С. 108, 113 (в главе «Торжествующий Приап (Порнографы и эротоманы)»).

 

[305] Горький и Леонид Андреев: Неизданная переписка. М., 1965. С. 288. Письмо от 26–30 июля / 8–12 августа 1907 г. (Литературное наследство. Т. 72).

 

[306] Там же. С. 297. Письмо от 20–30 августа / 2–12 сентября 1907 г.

 

[307] Фельетоны были опубликованы 23 ноября и 18 августа 1908 г.; вошли в кн.: Троцкий Л. Литература и революция. М., 1923; цит. по: То же. М., 1991. С. 236–237, 224.

 

[308] Наш журнал. 1908. № 1. Февраль. С. 64.

 

[309] Новополин Г. С. Порнографический элемент в русской литературе. СПб., <1909>. С. 157. Десятая глава книги (С. 155–162) всецело посвящена «Крыльям». В резюме, предваряющем десятую главу, говорится:

 

«М. Кузмин и Зиновьева-Аннибал. Грех Содома в идеализации М. Кузмина. Повесть „Крылья“. Ее основная идея».

 

Одиннадцатая глава посвящена Зиновьевой-Аннибал. Для Новополина однополая любовь была знаком вырождения высшего класса и буржуазного безразличия к общественным делам во имя личного и индивидуального.

 

[310] Дикс Б. Михаил Кузмин // Книга о русских поэтах последнего десятилетия / Под ред. М. Гофмана. СПб.; М. 1907. С. 391.

 

[311] Fiedler F. Aus der Literatenwelt: Charakterzüge und Urteile: Tagebuch / Ed. K. Asadowski. Göttingen, 1996. P. 368, 426.

 

[312] Блок А. А. Записные книжки: 1910–1920. М., 1965. С. 85. Запись за 21 декабря 1906 г.

 

[313] Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960–1963. Т. 5. С. 185.

 

[314] Там же. С. 183.

 

[315] Из дневника Кузмина видно, что слова «гомосексуализм» и «гомосексуальность» были частью словаря его самого и его друзей, как В. И. Иванов, но в народе куда более распространенными были слова «педерастия» и «мужеложство». 13 июня 1906 г. после того, как Кузмин прочел отрывки из своего дневника с откровенными описаниями однополых встреч Иванову и нескольким близким друзьям, Иванов записал в своем собственном дневнике: «Чтение было пленительно. Дневник — художественное произведение. <…> В своем роде <Кузмин. —Д.М. > пионер грядущего века, когда с ростом гомосексуальности не будет более безобразить и расшатывать человечество современная эстетика и этика полов, понимаемых как „мущины для женщин“ и „женщины для мущин“, с пошлыми appas женщин и эстетическим нигилизмом мужской брутальности, — эта эстетика дикарей и биологическая этика, ослепляющие каждого из „нормальных“ людей на целую половину человечества и отсекающие целую половину его индивидуальности в пользу продолжения рода. Гомосексуальность неразрывно связана с гуманизмом» (Иванов В. И. Собр. соч.: В 4 т. Брюссель, 1974. Т. II. С. 749–750). Кузмин, со своей стороны, пишет в Дневнике: «Читал дневник. <…> Вяч<еслав> Ив<анович> не только говорил о художественности, но не отвратился и от содержания и согласился даже, что он целомудрен» (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 171).

 

[316] А. Жид также указал на Платона, придав своему «Коридону» форму диалога, но утопический взгляд Кузмина на однополую любовь не имеет ничего общего с дарвинистским оправданием Жида.

 

[317] Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Михаил Кузмин: Искусство, жизнь, эпоха. М., 1996. С. 101. Словечко «панмутонизм» происходит от французской поговорки «Revenons à nos moutons» — «Вернемся к нашим баранам», т. е. возобновим разговор, ушедший от темы.

 

[318] Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 55. На следующий день Кузмин записал в Дневнике: «Рассказы Покровского об Одессе меня растревожили, и мысль о богатом южном городе с привольной, без запретов, жизнью, с морем, с оперой, с теплыми ночами, с доступными юношами меня преследует» (Там же. С. 56). Замечание «без запретов» говорит о том, что Кузмин сознавал необходимость быть осторожным в Петербурге в отношении однополых связей, как бы он и его друзья ни трудились скрыть свои гомосексуальные наклонности.

 

[319] 8 июня 1906 г. Нувель объяснил Кузмину «словарь argot: бани — pays chaud или serres chaudes; банщики — les nayades, солдаты — les vivandieres» <жаргона: жаркие страны, теплицы наяды; маркитантки> (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 167). Когда Кузмин узнавал или подозревал, что кто-то гомосексуалист, то называл его «грамотным».

 

[320] Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 85–86. Запись от 23 декабря 1905 г.

 

[321] 

«После обеда поехал, имея полученными деньги, отдать долг Александру на Бассейную, но его не было налицо, он уехал по делам; <…> Я был так опечален, что не вижу солнцеподобного лица Александра, что даже пропустил мимо ушей, что тот недавно женился. <…> Как я жалею, как я оплакиваю, что не видел Алекс<андрова> лика. И он женился! Это тело, это лицо — с женщиной! увы!»

(Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 102; запись от 19 января 1906 г)

 

 

[322] В дневнике мы находим характеристику Кузминского предпочтения мужского пола: «Я хотел сегодня сходить в бани, только не на Бассейную; помня, как Гриша хвалил мне на 4-й ул<ице> паровые, пошел туда. Номер был очень веселый, чистый, с большим окном, как палуба корабля. Оба номерные (их всего 3-е, 3-й мол<оденький> мальчик) — огромные, толстые, немолодые, с лицами, напоминающими если не самую Екатерину II, то ее придворных: тонкие черты среди двойных щек и подбородков, страшная белизна, дородность. Ласковые, развратные глаза и крошечные, но густые усы на бритых розовых щеках. Что-то между стареющей куртизанкой и молодым гвардейским ротмистром. Это совсем не мой тип худых (или не толстых) чисто мужских тел. Но Петр (мывший) был гораздо более entreprenant, например, чем тот Александр, и умеренное похабство не переходило границ фривольности. Но я не люблю тел, в которых я тону, и, конечно, я туда не вернусь. Что-то мне напоминало „1001 ночь“» (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 146; запись от 13 мая 1906 г.).

 

[323] Кузмин М. А. Первая книга рассказов. Указ. изд. С. 226–227.

 

[324] Весы. 1907. № 7. С. 62.

 

[325] Эллман Р. Оскар Уайльд: Биография. М., 2000. С. 326.

 

[326] Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры… Указ. изд. С. 109.

 

[327] Кранихфельд В. П. Литературные отклики // Современный мир. 1907. № 5. С. 133 (вторая пагинация). Любопытно, что в этом же номере продолжалась публикация «Санина» М. П. Арцыбашева.

 

[328] Кранихфельд В. П. Литературные отклики // Современный мир. 1907. № 5. С. 133 (вторая пагинация). Любопытно, что в этом же номере продолжалась публикация «Санина» М. П. Арцыбашева.

 

[329] См.: Кузмин М. Первая книга рассказов. Указ. изд. С. 218–220.

 

[330] Русь. 1907. № 160. 22 июня / 5 июля; Там же. 1907. № 170. 2 /15 июля.

 

[331] Перевал. 1907. № 6. С. 51.

 

[332] Письмо от 3 июля 1907 г. «Переписка с В. Ф. Нувелем» в кн.: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М., 1995. С. 267.

 

[333] Кузмин М. Стихотворения / Вступит. статья, подгот. текста и примеч. Н. А. Богомолова. СПб., 1996. С. 641. (Новая библиотека поэта; большая серия). См. также: Богомолов Н. А. Заметки о «Печке в бане» // Михаил Кузмин и русская культура XX века. Л., 1990. С. 197–201.

 

[334] Русь. 1907. № 27. 16 июля. С. 381 (Иллюстрированное приложение).

 

[335] Там же. С. 382. О.Л. д’Ор — псевд. журналиста и юмориста Иосифа (Осипа) Львовича Оршера (1878–1942).

 

[336] Карикатура 1907 г. воспроизведена в книге: Богомолов Н. А., Малмстад Д.  Михаил Кузмин. Указ. изд. М., 1996 (вклейка).

 

[337] Сегодня. 1907. № 252. 20 июня.

 

[338] Сегодня. 1907. № 260. 30 июня. Сергей Горный — псевд. А. А. Оцупа (1882–1949).

 

[339] П. К. Маслов — адресат посвящения стихотворного цикла «Любовь этого лета» («Сети»), по всей видимости основанного на этой истории. Критики, конечно же, обрушились на откровенное описание однополой любви.

 

[340] Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 170.

 

[341] Сегодня. 1907. № 271. 13 / 26 июля.

 

[342] Будимир. Клуб порнографии // Столичное утро. 1907. № 45. 21 июля; под измененным заглавием см.: Матюшевский А. И. Половой рынок и половые отношения. СПб., 1908.

 

[343] Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 411. Как замечают редакторы дневника, появление этой записи, по-видимому, связано с опубликованием статьи «Будимира» об эротическом клубе (С. 551).

 

[344] Там же. С. 359.

 

[345] Там же. С. 362.

 

[346] Одно такое письмо см.: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. Указ. изд. С. 101–102. Кузмин тщательно отмечает получение таких писем в Дневнике.

 

[347] Кузмину не нравилось отождествление его с О. Уайльдом. 6 июня 1906 г. он отметил «огромный спор» у Ивановых об Уайльде: «В<ячеслав> И<ванович> ставит этого сноба, лицемера, плохого писателя и малодушнейшего человека, запачкавшего то, за что был судим, рядом с Христом — это прямо ужасно» (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 166). Мнение Кузмина о сочинениях Уайльда изменится к лучшему, но не его убеждение, что Уайльд предал однополую любовь на процессе. В своем блестящем критическом разборе кузминской прозы В. Иванов писал, что русские читатели учились видеть в Кузмине нечто большее, чем «петербуржца в Уайльдовом плаще»: Иванов В.  О прозе Кузмина // Аполлон. 1910. № 7. С. 46 («Хроника»). Он характеризовал «Крылья» как «пресловутую, но молодую и незрелую повесть».

 

[348] См.: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. Указ. изд. С. 61. Неоконченная повесть «Красавец Серж», о которой Кузмин писал в Дневнике «Это будет вещь не для печати» (16 июня 1907 г.) и над которой он «лениво» работал летом 1907 г., перед тем как бросил ее, основана на беглых записях о Валентине. План повести (в рабочей тетради Кузмина — ИРЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 321) делает возможным высказать соображения о ее содержании. См.: Богомолов Н. А. Русская литература первой трети XX века. Томск, 1999. С. 521–533.

 

[349] Gide A. Corydon. New York, 1950. P. 107.

 

[350] Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 216.

 

[351] Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 155. Впервые: Аполлон 1912. № 8 (курсив мой).

 

[352] Исследование, предпринятое в настоящей статье, оказалось возможным благодаря стипендии Нидерландской королевской академии наук и искусств (Royal Netherlands Academy of Arts and Sciences). Автор выражает свою благодарность Владимиру Абашеву, Александру Белоусову, Евгению Берштейну, Эрику Найману, Андрею Ключкину и Ирине Паперно за их замечания, высказанные по поводу ранних вариантов этой статьи, а также за помощь в собирании материалов.

 

[353] См., например: Campion-Vincent V., Renard J.-B. Rumeurs et legendes contemporaines. Paris, 1990. См. также Интернет-сайты: http://www.hoaxbuster.com/ или http://urbanlegends.ahout.com/library/blxnew.htm.

 

[354] В своих теоретических соображениях о слухах я опираюсь на работу французского социолога Ж.-Н. Капферера: Kapferer J.-N. Geruchte: Das Alteste Massenmedimum der Welt. Leipzig, 1996. P. 89 (Оригинальное изд.: Rumeurs: le plus vieux m?dium du monde. Paris, 1987).

 

[355] Op. cit. Описывая тот же самый процесс, английский социолог С. Коэн предложил термин «сенситизация» (sensitization): Cohen S. Folk Devils and Moral Panics: The Creation of the Mods and Rockers. Oxford, 1980. P. 77–85.

 

[356] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 4-Д, 1907. Д. 162ш. 1. Л. 40 об.

 

[357] См., например, у Ходасевича: «Идейная молодежь, освобождая личность, объединилась в эротические сообщества. Появились разные кружки, вроде „огарков“ и „ловцов момента“» (Ходасевич В. Надсон // Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996–1997. Т. I. С. 394; Осоргин М. А. Времена // Осоргин М. А. Времена. М., 1989. С. 95).

 

[358] Константинов Н. А. Очерки по истории средней школы. М., 1947. С. 135. См. также: Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia Feminism, Nihilism and Bolshevism: 1860–1930. Princeton, 1990 (1978). P. 186–187.

 

[359] О реформе цензуры см.: McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton, 1991. P. 218–222.

 

[360] О росте читательской аудитории в России во второй половине XIX в. см.: Рейтблат А. От Бовы к Бальмонту. М., 1991. С. 8–31. О развитии бульварной прессы см.: Brower D. R. The Penny Press and its Readers // Cultures in Flux: Lower-class Values, Practices and Resistance in Late Imperial Russia / Ed. by S. P. Frank and M. Steinberg. Princeton, 1994. P. 147–167.

 

[361] Идеф. Лига свободной любви // Окраина. 1908. № 207. С. 3.

 

[362] Днепров. Лига свободной любви // Минское слово. 1908. № 407. С. 2.

 

[363] Свенгали. Лига свободной любви // Минское слово. 1908. № 409. С. 3.

 

[364] К-н. Письмо в редакцию // Окраина. 1908. № 209. С. 2.

 

[365] Ours. Некоторые подробности о «Лиге свободной любви» // Окраина. 1908. № 208. С. 2.

 

[366] К-н. Письмо в редакцию // Указ. изд. С. 2.

 

[367] Письмо в редакцию // Окраина. 1908. № 209. С. 2.

 

[368] Озеров Г. Без загл. // Минское слово. 1908. № 425. С. 2.

 

[369] Рудницкий А. Больной вопрос // Окраина. 1908. № 208. С. 2.

 

[370] Б.а. Лиги «свободной любви» // Полтавский голос. 1908. № 246. С. 2.

 

[371] Б.а. Отдел «лиги свободной любви» в Полтаве // Полтавский голос. 1908. № 253. С. 3.

 

[372] Б.а. Полтавский отдел саратовской «лиги свободной любви» // Полтавский голос. 1908. № 254. С. 3.

 

[373] Б.а. Полтавский отдел саратовской «лиги свободной любви» // Полтавский голос. 1908. № 254. С. 3.

 

[374] Б.а. О лигах «Дарефа»// Киевские вести. 1908. № 112. С. 4.

 

[375] Б.а. Полтавская лига // Полтавский голос. 1908. № 256. С. 3; Лиги любви в Киеве // Киевская мысль. 1908. № 117. С 2.

 

[376] РГИА. Ф. 766. Оп. 22. Д. 49. Л. 2, 4.

 

[377] Глобо-Михайленко Ив. Таня // Окраина. 1908. № 215. С. 2.

 

[378] РГИА. Ф. 776. Оп. 9. Д. 1533. Л. 2.

 

[379] РГИА. Ф. 776. Оп. 26. Ед. хр. 28. Л. 309; Ф. 776. Оп. 26. Д. 27. Л. 237; Ф. 776. Оп. 26. Д. 27. Л. 143. Указанные материалы содержат отзывы цензуры о следующих пьесах: А. Сергеев. «Лига свободной любви» (1908), А. О. Гзовский. «Лига свободной любви» (1909) и С. Р. Чернявский. «Лига свободной любви» (1908). Рукописи находятся в Санкт-Петербургской Театральной библиотеке (СПбТБ).

 

[380] Абелян А. Лига свободной любви. СПб., 1911.

 

[381] Окраина. 1908. № 213. С. 2.

 

[382] Б.а. Минские радения // Новое время. 1908. № 11533. С. 3.

 

[383] Об этом см.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский — человек эпохи реализма. М., 1996. С. 25–30, 166–168.

 

[384] Конечно, это ничуть не умаляет тот реальный интерес, который роман представлял как для профессиональных критиков, так и для менее начитанных читателей. О реакциях «средних» читателей на «Санина» см.: Morrissey S. K.  Heralds of Revolution: Russian Students and the Mythologies of Radicalism.; N.Y.; Oxford, 1998. P. 128–131; Boele O. Introduction // Artsybashev M. Sanin. A novel / Trans, by M. R. Katz. Ithaca; L., 2001. P. 9–12.

 

[385] Так или иначе, мысль о массовом подражании арцыбашевскому герою высказывалась — на мой взгляд, без достаточного основания — в следующих работах: Mirsky D. S. A History of Russian Literature. L., 1964 (1924). P. 402; Clowes E. W. Literary Reception as Vulgarization: Nietzsche’s Ideas of the Superman in Neo-Realist Fiction // Nietzsche in Russia Princeton, 1986. P. 324; Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia.. Op. cit. P. 187; Могильнер М. Мифология подпольного человека. М., 1999. С. 126.

 

[386] Характерно, что одна из многочисленных адаптаций романа для сцены — «эфектная пьеса» под названием «Как жить?!..» — Трефилов С., Ефимова О. Как жить? <1908> (СПбТБ).

 

[387] Воровский В. В. Базаров и Санин: Два нигилизма // Боровский В. В. Эстетика, литература, искусство. М., 1971; Дан Ф. Герои ликвидации // Дан Ф. На рубеже: (к характеристике современных исканий). СПб., 1909. С. 86–101; Новополин Г. С. Порнографический элемент в русской литературе. СПб., 1909. С. 244.

 

[388] Функендорф Д. А. Лига свободной любви. С. 5. Рукопись находится в СПбТБ.

 

[389] Пильский П. Проблема пола, половые авторы и половой герой. СПб., 1909. С. 107–108.

 

[390] Б.а. Лига любви в Киеве // Киевская мысль. 1908. № 117. С. 2.

 

[391] Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция. М., 1998. С. 63.

 

[392] Б.а. «Огарочная» опасность // Пермские ведомости. 1908. № 68. С. 4.

 

[393] Эткинд А. Хлыст… Указ. изд. С. 73.

 

[394] В статье, посвященной рассказам итальянских путешественников о древней России, А. Веселовский останавливается на любопытной новелле в сборнике повестей Челио Малеспини (1609). В новелле повествуется, как некий Латтанцио Рокколини, заблудившись в степи, ночью добирается до деревни, где народ занят плясками. Жители радушно принимают иностранца и предлагают ему поучаствовать в древнем обычае края: «В известные времена собираются вместе соседние мужчины и женщины и, поплясав и позабавившись вместе порядком, тушат лучину, после чего каждый берет ту женщину, которая случится к нему ближе, и совершает с ней половой акт; затем лучина снова зажигается, и снова начинаются пляски, пока не рассветет и все не отправятся по домам». Сам Веселовский с недоверием относился к содержанию новеллы и указал на сходство ее с описаниями народного быта в обличениях Стоглава из XVI века. Оставив в стороне вопрос о точном происхождении сюжета с лучиной, важно заметить, что и Веселовский, по-видимому, был уверен в обличительном характере подобных описаний. См.: Веселовский А. Н.  Несколько географических и этнографических сведений о древней России из рассказов итальянцев // Записки Императорского русского географического общества. Т. 2. СПб., 1869. С. 738–756. Указанием на работу Веселовского я обязан Владимиру Кляусу.

 

[395] Употребление слова «лига» в этом контексте было, по всей вероятности, обусловлено возникновением кадетской «Лиги Образования», местные отделы которой действительно разворачивали просветительскую деятельность по всей стране (открытых сопоставлений лиг мне встречать не приходилось).

 

[396] Смурский Н. А. Дети XX века: (Огарки). 1908. С. 45 (СПбТБ).

 

[397] Скиталец. Огарки: Типы русской богемы // Скиталец. Рассказы и песни. Т. 2. СПб., 1907. С. 25 (Скиталец. Полн. собр. соч.: В 5 т. СПб., 1902–1912).

 

[398] Там же. С. 40.

 

[399] Мнение о близости «огарков» и горьковских босяков разделял А. Блок, который, однако, восхищался грубостью героев Скитальца и в целом считал повесть талантливой. Блок А. О реалистах // Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960–1963. Т. 5. С. 99–129.

 

[400] Скиталец, —  Авторы о себе // Журнал журналов. 1916. № 15. С. 14.

 

[401] Скиталец. Огарки… // Указ. изд. С. 57.

 

[402] В одном из «социально-беллетристических очерков» Р Доброго, где упоминается и деталь тушения свечей, молодая мать, «жертва лиги огарков» подводит итоги своей жизни следующими словами: «Мой огарок догорел. Я, стало быть, взяла от жизни все, что она могла мне дать. Раз начинается запах чада, копоти, — надо спешить потушить огарок»: Добрый Р. Почему молодежь кончает самоубийством: Социально-беллетристические очерки из полового и иных психозов послереволюционного периода. СПб., 1911. С. 19.

 

[403] О механизме наименования типов повседневного поведения с помощью реалистической литературы см.: Лотман Ю. М. О Хлестакове // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. I. С. 363.

 

[404] Б.а. Вниманию родителей и учебного начальства // Орловская речь. 1907. № 66. С. 3.

 

[405] Заноза. Наши «огарки» // Орловский вестник. 1907. № 72. С. 2.

 

[406] Гимназист 1-й гимназии. Автору «Наших Огарков» // Орловский вестник. 1907. № 73. С. 2.

 

[407] И.А. Еще по поводу «огарков» // Орловский вестник. 1907. № 76. С. 3; Твой знакомый. Товарищу гимназисту, автору заметки об «огарках» // Орловский вестник. 1907. № 79. С. 3.

 

[408] По поводу «огарков»: Воскресный фельетон // Орловский вестник. 1907. № 76. С. 3.

 

[409] А.В. Опять про «огарки» // Орловский вестник. 1907. № 83. С. 1.

 

[410] Брянский В. «Воспитательные» мероприятия наших родительских комитетов // Орловская речь. 1907. № 69. С. 3; Б.а. Принцы «огарчества» // Орловская речь. 1907. № 73. С. 3.

 

[411] Об этом см.: Alston P. Education and the State in Tsarist Russia Stanford, 1969. P. 97.

 

[412] Сборник постановлений и распоряжений по гимназиям и прогимназиям ведомства Министерства народного просвещения. СПб., 1874. С. 541.

 

[413] McNair J. The School as Prison: the Myth of the Gimnaziya in Russian Literature // Irish Slavonic Studies. 1990 (1991). № 11. C. 57–72.

 

[414] Изгоев A. C. Об интеллигентной молодежи: (заметки об ее быте и настроениях) // Вехи: Интеллигенция в России. М., 1991. С. 191.

 

[415] Останин Н. Родители в их отношениях к учащимся детям: (Наблюдения и заметки) // Вестник воспитания. 1903. № 3. С. 133–147; Чехов Н. Кто виноват?: <По поводу статьи Н. Останина: «Родители в их отношениях к учащимся детям»> // Вестник воспитания. 1903. № 5. С. 131–137.

 

[416] Веселовская А. Несколько слов о современных «отцах и детях» // Вестник воспитания. 1903. № 1. С. 76.

 

[417] В Москве пьеса Найденова ставилась еще совсем недавно Театром им. В. Маяковского (2000–2002).

 

[418] Золотарев С. Дети революции // Русская школа. 1907. № 3. С. 18.

 

[419] Neubauer J. The Fin-de-Siècle Culture of Adolescence. New Haven, 1992. P. 6. Из российских авторов следует упомянуть прежде всего роман «Гимназисты» (1893) и пьесу «Подростки» (1907) Н. Гарина (Михайловского).

 

[420] Смурский Н. А. Дети XX века: Огарки // СПбТБ.

 

[421] Чернявский С. Р. Лига свободной любви: (школьные огарки). Харбин, 1908 (СПбТБ).

 

[422] Гимназист Евгений. Videant Consules! // Полтавский голос. 1908. № 256. С. 3. Здесь приводятся только первые три строфы. Стихотворение заканчивается призывом помочь погибающей молодежи.

 

[423] Ср. хотя бы стихотворения С. Надсона «Не вини меня, друг мой, — я сын наших дней…» (1883) или «Наше поколение юности не знает…» (1884).

 

[424] Окраина. 1908. № 212. С. 3; Окраина 1908. № 214. С. 2; Минский курьер. 1908. № 66. С. 3–4; Минский курьер 1908. № 67. С. 4–5.

 

[425] Молодежь. Протест // Молодые порывы. 1908. № 2. С. 28.

 

[426] Б.а. Мелочи // Уральская жизнь. 1908. № 63. С. 3.

 

[427] Б.а. Полтавская лига // Полтавский голос. 1908. № 256. С. 3.

 

[428] Cohen S. Folk Devils and Moral Panics… Op. cit. P. 59–60.

 

[429] В этом отношении представители левой и особенно народнической журналистики были гораздо более последовательны, ставя вопрос о характерности «Лиги свободной любви» в прямую связь с социальным происхождением ее предполагаемых членов. Будучи уверены в том, что сексуальные «аберрации» имеют социальную подоплеку, они пытались толковать огарчество, или «санинство», как порождение извращенной элиты, гнавшейся за острыми ощущениями. По мнению известного журналиста А. Пешехонова, например, половые «эксцессы», которым было посвящено творчество Арцыбашева и Кузмина, шли «главным образом из центра, из среды богатых и сильных» (см.: Пешехонов А. На очередные темы: «Санинцы» и «Санин» // Русское богатство. 1908. № 5. С. 130). Другой автор утверждал, что увлечение огарчеством захватило и деревню, но приписывал эту тенденцию полностью влиянию города. Если там учреждение Лиги свободной любви было вызвано скукой и пресыщением, то в деревне огарчество свидетельствовало о неудовлетворенности молодежи, уже успевшей ознакомиться с городским укладом жизни (см.: Аграев Г. Недуг молодежи // Русская школа. 1908. № 10. С. 110). О политизации дискурса сексуальной патологии см.: Берштейн Е. «Psychopathia sexualis» в России начала века: политика и жанр // Эрос и порнография в русской культуре. М., 1999. С. 414–441. См. также: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siècle Russia Ithaca; L., 1992. P. 165–211.

 

[430] Следующая реакция в поддержку протеста минских школьников против «Лиги свободной любви» весьма характерна: «Присоединяюсь и я к группе учащихся среднеучебных заведений. Еще раз — таких, как я, много » <курсив мой. — О.Б.>: Тоже девушка // Окраина. 1908. № 214. С. 2.

 

[431] Гимназист С. З-Л. <Без названия> // Минский курьер. 1908. № 66. С. 3–4.

 

[432] «Учиться перестали и занялись игрою в революцию, а когда она ослабела, перешли к распутству, пьянству и разврату»: Шварц А. Письмо А. Столыпину от 19 июня 1908 г. (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 4. Д. 1907. Д. 162ш. 1. Л. 42 об.).

 

[433] Б.а. Дневник// Минский курьер. 1908. № 102. С. 2.

 

[434] Аграев Г. Недуг молодежи // Русская школа. 1908. № 9. С. 75–76.

 

[435] См., например: Ачкасов А. Арцыбашевский Санин и около полового вопроса. М., 1908. С. 5.

 

[436] «Оказывается, что не одна Россия и не один XX век знали лиги любви»: Б.а. О лигах любви // Синий журнал. 1913. № 1. C. 5.

 

[437] Пешехонов А. На очередные темы… Указ. изд. С. 120. Само собой разумеется, что слухи о лигах свободной любви иногда использовали как орудие против политических или личных врагов. В 1909 г. в Бессарабии паника снова вспыхнула, когда граф Канкрин и епископ Кишинева и Хотина преосвященный Серафим сообщили попечителю учебного округа, что в городе действительно имеется преступное сообщество «лиги любви», организованное на политической почве евреями: см. письмо попечителя Одесского учебного округа министру народного просвещения 21 марта 1909 г. // РГИА. Ф. 733. Оп. 201. Д. 113. Л. 1–2. Официальное же следствие не дало никаких результатов (Там же. Л. 3).

 

[438] Горький М. Доклад о советской литературе // Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934 <Стенографический отчет>. М., 1934. С. 12.

 

[439] Подробный анализ дела о лигах самоубийц предлагает М. Могильнер. См.: Могильнер М. Мифология подпольного человека. Указ. изд. С 190–196. О так называемой эпидемии самоубийств в последнее дореволюционное десятилетие см. также: Morrissey S. К. Heralds of Revolution… Op. cit. P. 178–205. Paperno I . Suicide as a Cultural Institution in Dostoevsky’s Russia Ithaca; L., 1997. P. 94–104.

 

[440] Сологуб Ф. Творимая легенда. М., 1991. С. 26. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте в круглых скобках с указанием страницы.

 

[441] Волошин М. «Грядущая Ева» и Эдисон; цит. по: Волошин М. А. Лики творчества. Л., 1988. С. 608. (Литературные памятники).

 

[442] Сологубу было знакомо творчество французского писателя. В списке книг, находившихся в его библиотеке, значится только русский перевод сборника Вилье «Жестокие рассказы» (1908 г.; перевод под ред. В. Брюсова), однако Сологуб мог иметь представление и о романе «Будущая Ева». Русский перевод романа вышел лишь в 1911 г. (Вилье де Лиль-Адан О. Собр. соч.: В 3 т. М., 1911. Т. 2–3); в то же время интересные аналогии, которые прослеживаются между «Будущей Евой» и сологубовской трилогией, заставляют предположить, что оригинальный текст мог быть известен русскому писателю еще раньше. Среди других дореволюционных переводов Вилье на русский язык: «Три рассказа» (Тифлис, 1892); «Герцог Портландский» (СПб., б.д.); «Тайна эшафота» (М., 1909); «Терзания надежды» (М., 1910).

 

[443] Вилье де Лиль-Адан О. Будущая Ева // Вилье де Лиль-Адан О. Избранное. Л., 1988. С. 31. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте в круглых скобках с указанием страницы.

 

[444] «Елисавета грустно и кротко жалела погибшую королеву. А Триродова так увлекали его замыслы, что нежной жалости не было места в его сердце» (С. 441).

 

[445] Барт Р. Сад-1 // Маркиз де Сад и XX век. М., 1992. С. 185. Кабинет Триродова, тайный подземный ход, ведущий в его особняк, — все это также аналоги «тайной камеры».

 

[446] Ямпольский М. Наблюдатель: Очерки истории видения. М., 2000. С. 274.

 

[447] 

«А Елисавета, мечтая и горя, томилась знойными снами. И скучна была ей серая повседневность тусклой жизни. Странное видение, вдруг представшее ей тогда, в страшные минуты, в лесу, повторялось все настойчивее, — и казалось, что не иная, что это она сама переживает параллельную жизнь, проходит высокий, яркий, радостный и скорбный путь королевы Ортруды».

(С. 194)

 

Напомню, что в лесу Елисавета подверглась нападению двух парней, пытавшихся изнасиловать ее; именно в этот момент она ощутила себя умирающей от удушья королевой Ортрудой.

 

[448] Об этом говорит подруга и любовница Ортруды Афра Монигетти:

 

«Пусть сладострастие и похоть зажгутся, когда придет жестокая, страстная пора. В жестокости истощится сладострастие, суровое станет радостным, и, истощаясь в жестокости, само себя умертвит сладострастие».

(С. 379)

 

И далее:

 

«Душе человеческой тесно в оковах общественности. Только в своих интимных переживаниях восходит душа к вершинам вселенской жизни. И только освобожденная от власти всяких норм душа создает новые миры и ликует в светлом торжестве преображения».

(С. 400)

 

 

[449] 

«Но вот, когда уже из последнего флакона последняя капля упала в чашу, вдруг прояснел и успокоился дивный состав. И стал он так спокоен, бесцветен и прозрачен, что ярко и отчетливо стал виден мелкий чеканный рисунок, которым сплошь была покрыта внутренность чаши. И с жадным любопытством всматривалась Елисавета в подробности удивительного рисунка. Они изображали столь разнообразные картины человеческой жизни в разных странах, что казалось, целой жизни не хватит для того, чтобы все это внимательно рассмотреть».

(С. 458–459)

 

Ср. у Булгакова:

 

«Маргарита наклонилась к глобусу и увидела, что квадратик земли расширился, многокрасочно расписался и превратился как бы в рельефную карту. А затем она увидела и ленточку реки, и какое-то селение возле нее. Домик, который был размером с горошину, разросся и стал как спичечная коробка. Внезапно и беззвучно крыша этого дома взлетела наверх вместе с клубом черного дыма, а стенки рухнули, так что от двухэтажной коробочки ничего не осталось, кроме кучечки, от которой валил черный дым. Еще приблизив свой глаз, Маргарита разглядела маленькую женскую фигурку, лежащую на земле, а возле нее в луже крови разметавшего руки маленького ребенка».

(Булгаков М. Мастер и Маргарита // Булгаков М. Романы. Кишинев, 1987. С. 662)

 

 

[450] Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха: (Холодное и Жестокое) // Захер-Мазох Л. фон. Венера в мехах. М., 1992. С. 210–211. Более подробно о так называемом садомазохизме Сологуба и его текстовых воплощениях см.: Токарев Д. «Скрещенье жестоких, разнузданных воль»: Федор Сологуб между Мазохом и Садом // «Вожди умов и моды»: «Чужое имя» как наследуемая модель жизни. СПб., 2004. С. 259–307.

 

[451] См. в стихотворении 1926 г.: «Слепит глаза Дракон жестокий, / Лиловая клубится тьма. / Весь этот мир, такой широкий, — / Одна обширная тюрьма. / <…> Но будет свергнут Змий жестокий, / Сожжется новым Солнцем тьма, / И будет этот мир широкий / Свободный дом, а не тюрьма» (Сологуб Ф. Стихотворения. СПб., 2000. С. 488–489. (Новая библиотека поэта; большая серия)).

 

[452] Когда Триродов говорит с князем Эммануилом Осиповичем Давидовым, то есть с Христом, он уподобляется дьяволу, искушающему постящегося в пустыне (см.: С. 192).

 

[453] Дюморье Дж. Трильби. М., 1960. С. 312.

 

[454] В черновиках романа есть упоминание о некоем напитке, изготовленном Триродовым для чтения чужих мыслей:

 

«Он имеет короткое, часа натри, действие. Действие его прекращалось постепенно. Пользуясь действием этого напитка, он прозревал иногда в темные души животных».

(цит. по: Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993. С. 214)

 

 

[455] Кроме тяги к переодеванию в мальчика, нужно отметить и тот факт, что Елисавета даже внешне похожа на мужчину: у нее слишком большие ноги и руки и красное, загорелое лицо (см.: С. 17).

 

[456] Ф. Миллер-Франк отмечает, сближая Гадали и Ванду Захер-Мазоха, что если первая описывается в целом как двигающаяся статуя, то роль, принимаемая на себя второй, требует от нее принятия неких фиксированных поз; см.: Miller-Frank F. Edison’s Recorded Angel // Jeering Dreamers: Essays on «L’Eve future». Amsterdam: Rodopi, 1996. P. 152. Действительно, «оцепенелость» героини австрийского писателя подчеркивал еще Ж. Делёз. «Все в романе Мазоха кульминирует в подвешенности, — отмечает философ. — Не будет преувеличением сказать, что именно Мазох вводит в искусство романа технику подвешивания, suspens’a— пружину повествования в чистом виде: не только потому, что мазохистские обряды истязаний и пыток предполагают какое-то подлинное физическое подвешивание (героя приковывают, распинают, подвешивают), но и потому, что женщина-палач принимает те или иные застывшие позы, отождествляющие ее со статуей, с портретом, с фотографией; потому, что она не завершает свой жест, оставляя его в подвешенном состоянии, когда опускает хлыст на спину своей жертвы, когда приоткрывает свои меха; потому, что она отражается в зеркале, которое схватывает, задерживает ее позу» (Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. Указ. изд. С. 211). Однако очевидно, что «замедленность» Гадали (а также Елисаветы) не имеет ничего общего со «статуарностью» Ванды: если Ванда является проекцией мазохистского сознания Северина, то Гадали и Елисавета, напротив, выступают как проекция садистского сознания Эдисона и Триродова.

 

[457] Бланшо М. Сад // Маркиз де Сад и XX век. Указ. изд. С. 82–83.

 

[458] Эту призрачность детей Эдисона отмечает в своей статье К. Кокьо; см.: Coquio С. D’une espérance à l’essai, de son naufrage et d’une voix rescapée: Villiers de l’Isle-Adam, L’Eve future // L’homme artificiel: Hoffmann, Shelley, Villiers de I’Isle-Adam / Ed. par I. Krzywkowski. Paris: Ellipses, 1999. P. 37.

 

[459] Бланшо М. Сад. Указ. изд. С. 80.

 

[460] Ямпольский М. Наблюдатель. Указ. изд. С. 214.

 

[461] Ямпольский М. Наблюдатель. Указ. изд. С. 210.

 

[462] Там же. С. 223. О возможном влиянии «Эврики» на Сологуба см.: Holthusen J. Fedor Sologubs Roman-Trilogie. The Hague, 1960. P. 43. Хольтхузен указывает также, что еще в 1898 г. «Эврика» была прочитана Брюсовым и обсуждалась в его кружке.

 

[463] Ср. рассуждения Триродова о первичном материальном атоме со следующим утверждением По: «Да будет мне позволено теперь, — говорит По, — описать единственный возможный способ, которым вещество могло быть постижимо, рассеяно через пространство, так что оно могло выполнить сразу условия излучения и вообще равномерного распределения. Для удобства разъяснения вообразим, прежде всего, пустой шар из стекла, или из чего-нибудь другого, занимающий пространство, через которое всемирное вещество должно, таким образом, равно рассеиваться посредством излучения из абсолютной, безотносительной, безусловной частицы, помещенной в средоточии шара» (По Э. Эврика // По Э. Собр. соч.: В 5 т. М., 1912. Т. 5. С. 158).

 

[464] «Радий есть христианство, братия мои», — заявляет герой-язычник повести К. Вагинова «Монастырь Господа нашего Аполлона» (1922; см.: Вагинов К. Полн. собр. соч. в прозе. СПб., 1999. С. 437). Если его отношение к радию можно, таким образом, считать негативным, то Триродов явно находит в радии возможность добиться синтеза христианства как утверждения жизни и буддизма как ее отрицания. Правда, люди этот синтез примут за дьявола (см.: С. 189).

 

[465] По Э. Эврика. Указ. изд. С. 140.

 

[466] Так же влажно и тепло в подземном коридоре, ведущем из дворца Орт-руды в тайный грот: «Как вчера, было душно, и влажный воздух был неподвижен и оранжерейно тепел» (С. 259). Чтобы достичь райского сада, необходимо сначала пройти испытание неподвижностью и смертью.

 

[467] Ямпольский М. Наблюдатель. Указ. изд. С. 118.

 

[468] Там же. С. 131.

 

[469] Показательно, что, говоря о стальной конструкции оранжереи, Сологуб использует глагол «сплетаться», применяемый обычно по отношению к растительности.

 

[470] Ямпольский М. Наблюдатель. С. 120.

 

[471] Там же. С. 144.

 

[472] Интересную параллель планам Триродова по обживанию Луны можно найти в романе Шеербарта «Лезабендио» (1913), в котором рассказывается «история строительства гигантской стеклянной башни-маяка на астероиде „Паллада“. Главный герой романа — инженер, строитель и духовный мистический вождь» (Ямпольский М. Наблюдатель Указ. изд. С. 147).

 

[473] О том, что Сологуб был хорошо знаком со многими научно-фантастическими романами, говорит и такая деталь: подземный грот, в который спускаются Ортруда и Астольф, очень похож на подводную пещеру, описанную в романе Ж. Верна «Таинственный остров». И грот, и пещера служат укрытием для плавательного средства: в первом случае это королевская яхта, во втором — подводная лодка «Наутилус» капитана Немо (см.: Верн Ж. Таинственный остров // Верн Ж. Собр. соч.: В 8 т. М., 1985. Т. 6. С. 522–524).

 

[474] Знаменательно, что, превратив Дмитрия Матова в куб, Триродов не испытывает никакого смущения перед Петром, сыном Матова: более того, он приобретает усадьбу Матовых и фактически уводит от Петра девушку, на которой тот собирался жениться, — Елисавету.

 

[475] Опыты Триродова чем-то напоминают химические эксперименты Ж.-Ж. Руссо по получению стекла. Как отмечает Ж. Старобински, «техника превращения в стекло неотделима от мечты о невинности и субстанциальном бессмертии. Превратить труп в прозрачное стекло — значит восторжествовать над смертью и тлением. Это уже переход к вечной жизни» (Siarvbinski J. Jean-Jacques Rousseau: la transparence et l’obstacle. Paris, 1971. P. 303; цит. по: Ямпольский М. Наблюдатель. Указ. изд. С. 117). Триродов, конечно, превращает Матова в коричневый непрозрачный куб, но когда он погружает куб в чан с бесцветной жидкостью, сквозь него начинает просвечивать тело Матова.

 

[476] «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я — поэт» — такова первая фраза романа (С. 16). Триродов, как известно, тоже поэт.

 

[477] Ср. описания имения у Вилье: «В двадцати пяти милях от Нью-Йорка, в центре переплетения множества электрических проводов, стоит дом, окруженный пустынным густолистным парком» (С. 20); у Сологуба: «Дом стоял в середине старого сада» (С. 24); и у Русселя: «Как-то в начале апреля, в четверг, мой ученый друг мэтр Марсьяль Кантрель пригласил меня и нескольких других своих близких друзей погулять в огромном парке, окружавшем его красавицу-виллу Монморанси» (Руссель P. Locus solus. Киев, 2000. С. 10). Кстати, Кантрелю почти столько же лет, сколько Триродову и Эдисону, — 44.

 

[478] Ср.: «Потом Триродов изготовил особое пластическое вещество. Облек этим веществом тело Дмитрия Матова. Плотно спрессовал его в форме куба» (С. 129).

 

[479] Руссель P. Locus solus. С. 175. (Курсив мой.) Любопытно, что мертвецы содержатся в огромной стеклянной клетке.

 

[480] Foucault M. Raymond Roussel. Paris: Gallimard, 1963. P. 109.

 

[481] Сологуб Ф. Тяжелые сны. Л., 1990. С. 62.

 

[482] Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. Указ. изд. С. 256.

 

[483] «<…> я их не морю, — говорит Дубицкий о своих детях, — упитаны, кажись, достаточно, по-русски, — и гречневой и березовой кашей, и не бабятся, на воздухе много» (Сологуб Ф. Тяжелые сны. Указ. изд. С. 63).

 

[484] «Когда все тело на свободе / И, как Адам, я обнажен, / Так значит, я по первой моде, / Или по-райски наряжен» (Сологуб Ф. Цикл «Из дневника» (Неизданные стихотворения) / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 137).

 

[485] См.: СологубФ. Цикл «Из дневника» Указ. изд. С. 123.

 

[486] Schmid U. Fedor Sologub: Werk und Kontext. Bem, 1995. S. 145–148 (Slavica Helvetica Bd. 49).

 

[487] P. фон Крафт-Эбинг пишет о фетишизме ноги и башмака как о форме «скрытого» мазохизма (Крафт-Эбинг Р. фон. Половая психопатия с обращением особого внимания на извращение полового чувства. М., 1996. С. 176).

 

[488] Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. Указ. изд. С. 210.

 

[489] Золотоносов М. Братья Мережковские. Кн 1: Отщерепis Серебряного века. М., 2003. С. 10.

 

[490] Мережковский К. Рай земной, или Сон в зимнюю ночь // Золотоносов М. Братья Мережковские. Указ. изд. С. 649.

 

[491] Золотоносов М. Братья Мережковские. Указ. изд. С. 111.

 

[492] Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М., 1997. С. 198.

 

[493] Обитатели королевства Соединенных Островов и сами, как дети, радуются наготе:

 

«Веселые, обнаженные дети радовали взоры и сердца жителей Соединенных Островов, и сами они, красивые, стройные, смелые, не испытывали в такой степени, как их европейские соседи, стыдливого ужаса перед своим телом».

(С. 197)

 

 

[494] Сологуб Ф. Цикл «Из дневника». Указ. изд. С. 138.

 

[495] См. в «Мелком бесе»: «— И страдать, и это хорошо, — страстно шептала Людмила. — Сладко и когда больно, — только бы тело чувствовать, только бы видеть наготу и красоту телесную» (Сологуб Ф. Мелкий бес. СПб., 1999. С. 296).

 

[496] В черновиках романа упоминается об «омолодении» и «превращении в мальчика» (см.: Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. Указ. изд. С. 214).

 

[497] Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М., 2000. С. 413.

 

[498] Золотоносов М. Братья Мережковские. Указ. изд. С. 99.

 

[499] Мережковский К. Рай земной. Указ. изд. С. 657.

 

[500] Если у Мережковского короткие волосы носят только мужчины, то у Уэллса — и мужчины, и женщины, что служит свидетельством стирания половых различий. «Я пристально разглядывал их изящные фигурки, напоминавшие дрезденские фарфоровые статуэтки, — говорит Путешественник по Времени. — Их короткие волосы одинаково курчавились, на лице не было видно ни малейшего признака растительности, уши были удивительно маленькие» (Уэллс Г. Машина времени // Уэллс Г. Собр. соч.: В 15 т. М., 1964. Т. 1. С. 77). Ср. с андрогинными «тихими детьми» Триродова.

 

[501] См. у Уэллса: «Рот крошечный, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, подбородок остроконечный. Глаза большие и кроткие <…>» (Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 77); и у Мережковского: «Особенно поражал их необыкновенно маленьких размеров ротик с такими изящными изгибами линий, какие бывают только у самых красивых детей» (Мережковский К. Рай земной. Указ. изд. С. 648). На маленький ротик и огромные глаза «друзей» обратил внимание и Золотоносов, связав эти черты с идеей педогенеза (см.: Золотоносов М. Братья Мережковские. Указ. изд. С. 91). Именно так выглядят Уина и Лорелей — возлюбленные двух Путешественников по Времени.

 

[502] «Это было маленькое существо — не более четырех футов ростом, одетое в пурпуровую тунику, перехваченное у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то котурны. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта» (Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 76). Похожим образом наряжает Сашу Пыльникова Людмила Рутилова: «Но лучше нравились ему и ей иные наряды, которые шила сама Людмила: одежда рыбака с голыми ногами, хитон афинского голоногого мальчика» (Сологуб Ф. Мелкий бес. Указ. изд. С. 300).

 

[503] «Я уже говорил, — замечает Путешественник по Времени, — что климат Золотого Века значительно теплее нашего. Причину я не берусь объяснить. Может быть, солнце стало горячее, а может быть, земля приблизилась к нему» (Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 98).

 

[504] Там же. С. 95. Ср. с описанием времяпрепровождения «друзей»:

 

«Они счастливы тем же, чем бывают счастливы все дети, и делают то же, что всегда делали дети. Они счастливы своим бытием, их радует солнце, море, зелень, они любят гулять, купаться, собирать цветы, главное же их занятие — игры. С утра и до вечера они только и делают, что играют и веселятся».

(Мережковский К. Рай земной. Указ. изд. С. 656)

 

 

[505] Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 94.

 

[506] Мережковский К. Рай земной. Указ. изд. С. 724.

 

[507] В одном из стихотворений, написанных после смерти А. Н. Чеботаревской, Сологуб обращается к своей мертвой возлюбленной: «Ты пришла к морлокам с вещими речами, / Но сама не знаешь, что ты им несешь. / Видишь, Элоиза? печь полна дровами. / Слышишь, Элоиза? точат острый нож» (Неизданный Федор Сологуб. Указ изд. С. 106). Сологуб пользуется словом «морлоки», чтобы обозначить им силы зла, силы смерти, на службе которых состоят люди, доведшие возлюбленную поэта до самоубийства, а его самого до творческой прострации.

 

[508] Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 110.

 

[509] Мережковский К. Рай земной. Указ. изд. С. 704.

 

[510] По замечанию В. Балахонова, в «Будущей Еве» есть «отклики на все фундаментальные научные темы, которые входили, преображенные, в научно-фантастическую литературу во второй половине XIX века (от Ж. Верна до Г. Уэллса): темы, связанные с биологией и психологией (передача мысли на расстояние, гипноз, создание искусственных органов человека и др.), с физикой (беспроволочный телефон, то есть радио, электричество и его применение в различных областях жизни), техникой (новые средства передвижения, автоматы и роботы, лазерная техника, управление умами других людей, о котором Вилье догадывается еще в „Машине славы“, и даже наушники, позволяющие слушать музыку, не мешая окружающим)» (Балахонов В. «В каждом человеке живет Прометей» // Вилье де Лиль-Адан О. Будущая Ева. Указ. изд. С. 13).

 

[511] Интересно, что у Вилье обиталище Гадали находится в подземелье, а та часть романа, в которой оно описывается, называется «Рай под землей». Однако яркий свет, заливающий этот искусственный рай, созданный волей гениального ученого, может, как мы видели, трансформироваться в непроницаемый мрак ада.

 

[512] 

«Это было нечто круглое, величиною с футбольный мяч, а может быть, и больше, и с него свисали длинные щупальца; мяч этот казался черным на колыхавшейся кроваво-красной воде, и передвигался он резкими скачками».

(Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 136)

 

 

[513] У Мережковского, напротив, рассказчик возвращается в грубую реальность повседневности и обнаруживает, что райский остров привиделся ему во сне.

 

[514] «Я вложу в эту Тень все песни Антонии сказочника Гофмана, все мистические тайны Лигейи Эдгара По, все жгучие соблазны Венеры могучего Вагнера», — восклицает Эдисон (С. 73).

 

[515] Некоторые детали этого кораблекрушения отсылают, возможно, к рассказу Э. По «Длинный ларь» (1844), в котором покойницу также перевозят в гробу; ее муж, надеясь спасти гроб во время кораблекрушения, привязывает себя к нему и бросается в воду. «Секунда — и ларь с художником были в воде и тут же исчезли — навеки» (По Э. А. Полн. собр. рассказов. М., 1970. С. 531. (Литературные памятники)).

 

[516] Уэллс Г. Машина времени. Указ. изд. С. 136.

 

[517] Так, Триродов говорит, что способ передвижения, который он изобрел, «на земле еще не практиковался, хотя он и описан в одном из романов Уэльса» (С. 551). Имеется в виду, скорее всего, «Машина времени». Произведения Уэллса хранились в личной библиотеке Сологуба; см.: Библиотека Ф. Сологуба: (материалы к описанию) / Сост. Н. Н. Шаталина // Неизданный Федор Сологуб. Указ. изд. С. 484–486, 491, 496, 498–499, 506.

 

[518] См.: Неизданный Федор Сологуб. Указ. изд. С. 70–71.

 

[519] Роман начинается описанием кораблекрушения, в результате которого рассказчик проваливается во временною дыру, и заканчивается пробуждением ото сна.

 

[520] Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М., 1999. С. 73–74.

 

[521] Характерно, что Триродов постоянно подчеркивает, что по происхождению он не интеллигент, а пролетарий.

 

[522] Барт Р. Сад-1. Указ. изд. С. 201–202.

 

[523] См.: Ходасевич В. Ф. Аблеуховы — Летаевы — Коробкины // Ходасевич В. Ф. Литературные воспоминания. New York, 1954. P. 187–218. Ходасевич В. Ф. Андрей Белый // Воспоминания об Андрее Белом. М., 1995. С. 51–73. См. также: Ljunggren М. The Dream of Rebirth. A Study of Andrej Belyj’s Novel «Peterburg». Stockholm, 1982; Muller Cook O. Ableukhoxovs — Letaevs — Korobkins revised // Literature and Psychoanalysis / Ed. D. Rancour-Laferriere. Amsterdam; Philadelphia 1989. P. 263–284.

 

[524] Морозова М. К. Андрей Белый / Предисловие и примеч. В. П. Енищерлова // Андрей Белый. Проблемы творчества: Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 528. О М. К. Морозовой и истории ее отношений с Белым см.: Думова Н. «Сказка» старого Арбата // Арбатский архив: Историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1997. С. 198–239; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы. М., 1995.

 

[525] В 1930-е гг. психологи Института Мозга, проводившие исследование личности Белого, отмечали: «Очень важно, что <Белый> связывал в воображении ее образ с образом Софии из сочинений Соловьева и художественно сплавлял в себе эти два образа». См.: Андрей Белый: посмертная диагностика гениальности, или Штрихи к портрету творческой личности / Публ. МЛ. Спивак // Минувшее: Исторический альманах. Т. 23. СПб., 1998. С. 470.

 

[526] Морозова М. К. Андрей Белый // Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 528.

 

[527] См.: Белый А. На рубеже двух столетий / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М., 1989. С. 490. В дальнейшем — HP., с указанием страницы в тексте.

 

[528] Белый А. Котик Летаев // Белый А. Собр. соч.: Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1997. С. 123. В дальнейшем — КЛ., с указанием страницы в тексте.

 

[529] Подробнее о Н. И. Петровской и ее отношениях с Белым см.: Жизнь и смерть Нины Петровской / Публ. Э. Гарэтто // Минувшее: Исторический альманах. Т. 8. М., 1992. С. 7–138; Письма Андрея Белого к Н. И. Петровской / Публ. А. В. Лаврова // Минувшее: Исторический альманах. Т. 13. М.; СПб., 1993. С. 198–214.

 

[530] Белый А. Материал к биографии: (интимный) / Публ. Дж. Мальмстада // Минувшее: Исторический альманах. Т. 8. М., 1992. С. 418.

 

[531] Брак Белого с А. А. Тургеневой был зарегистрирован в 1914 г., но с 1910 г. она фактически была его женой. Отношения писателя с первой женой имеют ряд особенностей, анализ которых не входит в задачи данной статьи и будет произведен в следующей работе по этой теме.

 

[532] Белый А. Записки чудака // Белый А. Собр. соч.: Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1997. С. 292. В дальнейшем — ЗЧ., с указанием страницы в тексте.

 

[533] Белый А. <Дневник 1933 г.> // Рукописный фонд музея Андрея Белого (отдел ГМП).

 

[534] Ср.: «И в пурпуре небесного блистанья / Очами, полными лазурного огня,/ Глядела ты, как первое сиянье/ Всемирного и творческого дня» (Соловьев B. C. «Неподвижно лишь солнце любви…»: Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников / Сост., вступит. статья, коммент. А. Носова. М., 1990. С. 123).

 

[535] Теми же словами характеризовал Белый в поэме «Первое свидание» свою прежнюю Лучезарную Подругу Морозову: «Так из блистающих лазурей / Глазами, полными огня, / Ты запевающею бурей / Забриллиантилась в меня». Смысл и источник цитаты поэт указал в автокомментариях: «Строка Лермонтова „С глазами, полными лазурного огня“ перешла в тему Вл. Соловьева „Три свидания“, откуда попала в сокращенном виде в мою поэму» // Белый А. Собр. соч.: Стихотворения и поэмы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1994. С. 471.

 

[536] Белый А. «Священные цвета» // Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступит. статья и примеч. Л. А. Сугай. М., 1994. С. 207. Ср.: «Если бы Лермонтов до конца осознал взаимодействие между реальным созданием мечты „с глазами, полными лазурного огня“ и его символом, которым становится любимое существо, он сумел бы перейти черту, отделяющую земную любовь от вечной. Брак и романтическая любовь только тогда принимают надлежащий оттенок, когда являются символами иных, еще не достигнутых, сверхчеловеческих отношений» (Там же).

 

[537] Белый А. Симфония (2-я, драматическая) // Белый А. Симфонии / Вступит. статья, сост., подгот. текста, примеч. А. В. Лаврова. Л., 1991. С. 152. В дальнейшем — Симф., с указанием страницы в тексте.

 

[538] Ср. также: «И все ясней, все определенней вставал знакомый образ с синими глазами и печалью уст» (Симф. 159); или: «ему в очи смотрели иные очи, синие…» (Симф. 163).

 

[539] Белый А. Воспоминания о Блоке // Белый А. О Блоке: Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста, коммент. А. В. Лаврова. М., 1997. С. 72. В дальнейшем — ВБ., с указанием страницы в тексте.

 

[540] Андрей Белый: посмертная диагностика гениальности, или Штрихи к портрету творческой личности // Минувшее: Исторический альманах. Т. 23. СПб., 1998. С. 471.

 

[541] Белый А. Куст // Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1995. С. 266, 267. В дальнейшем — К., с указанием страницы в тексте.

 

[542] Белый А. Серебряный голубь // Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1995. С. 122. В дальнейшем — СГ., с указанием страницы в тексте.

 

[543] Белый А. Из воспоминаний // Беседа. 1923. № 2. С. 101, 104.

 

[544] Белый А. Воспоминания о Штейнере / Подгот. текста, предисловие, примеч. Ф. Козлика. Paris, 1982. Р. 201.

 

[545] Белый А. Собр. соч.: Стихотворения и поэмы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1994. С. 310 («Асе»), В дальнейшем ссылки на стихотворения Белого даются по этому изданию, с указанием — Ст. и страницы в тексте. См. также: «Лазурью, пурпуром и снегом / Твои черты осветлены» (Ст. 300; «Асе»), «Глаза золотые твои / Во мне огневеют, как свечи…» (Ст. 368; «Пришла… И в нечаемый час»).

 

[546] Белый А. Москва: Москва под ударом. Московский чудак. Маски / Сост., вступит. статья, примеч. С. И. Тиминой. М., 1989. С. 459–460. В дальнейшем — М., с указанием страницы в тексте.

 

[547] Белый А. Начало века / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М., 1990. С. 307. В дальнейшем — НВ., с указанием страницы в тексте.

 

[548] Ср. в письме к Морозовой: «Вы — лазурный пролет в небо» (Морозова М. К. Андрей Белый // Андрей Белый: Проблемы творчества. М., 1988. С. 535).

 

[549] Белый А. Световая сказка // Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1995. С. 242. В дальнейшем — Ск., с указанием страницы в тексте.

 

[550] Анализ аргонавтического мифа в жизни и творчестве Белого см.: Лавров А. В. Мифотворчество аргонавтов // Миф — Фольклор — Литература. Л., 1978. С. 137–170; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы. М., 1995. С. 103–148.

 

[551] Бальмонт К. Д. Стихотворения. М., 1990. С. 84, 135–136 («Будем как солнце! Забудем о том…»; «Гимн солнцу»).

 

[552] См.: Иванов В. Собр. соч.: В 4 т. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель. 1974. Т. 2. С. 229–237 (стихотворный цикл «Солнце-Сердце» в сб. «Cor Ardens», 1907).

 

[553] См.: Иванов В. Собр. соч.: В 4 т. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель. 1974. Т. 2. С. 237 («De profundis»).

 

[554] Соловьев В. С. «Неподвижно лишь солнце любви…»: Стихотворения Проза. Письма. Воспоминания современников / Сост., вступит. статья, коммент. А. Носова. М., 1990. С. 53 («Бедный друг, истомил тебя путь»), С. 130 («Вновь белые колокольчики»).

 

[555] Белый А. Аргонавты // Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1995. С. 234. В дальнейшем — Арг., с указанием страницы в тексте.

 

[556] См. стихотворение «На горах» (Ст. 68–69) и др.

 

[557] Иванов В. Указ. изд. С. 235 («Солнце-Двойник»).

 

[558] Об этом см.: Ljunggren М. The Dream of Rebirth: A Study of Andrej Belyj’s Novel «Peterburg». Stockholm, 1982. P. 18.

 

[559] Морозова М. К. Андрей Белый // Андрей Белый: Проблемы творчества. Указ. изд. С. 533.

 

[560] Андрей Белый: посмертная диагностика гениальности, или Штрихи к портрету творческой личности // Указ. изд. С. 462.

 

[561] Андрей Белый: посмертная диагностика гениальности, или Штрихи к портрету творческой личности // Указ. изд. С. 462.

 

[562] Белый А. Материал к биографии: (интимный) / Публ. Дж. Мальмстада // Указ. изд. С. 383.

 

[563] Письмо к Н. А. Тургеневой от 1.10.12 см.: Rizzi D. Из архива Н. А. Тургеневой: Письма Эллиса, Белого и А. А. Тургеневой // Europa Orientalis. 1995. 14:2. P. 319.

 

[564] Белый А. Материал к биографии: (интимный) // Указ. изд. С. 356.

 

[565] Ср. один из лейтмотивов писем Белого к Морозовой:

 

«Хочется тихо сидеть рядом с Вами, по-детски радоваться, и смеяться, и плакать»; «<…> я Вас бесконечно любил. В этом чувстве было все: и преклонение, и сказка, и влюбленность, и даже… страсть. Я Вам писал что-то невнятное, детское. Вы простили мне детские эти письма».

(Морозова М. К. Андрей Белый // Андрей Белый: Проблемы творчества. Указ. изд. С. 531, 536)

 

 

[566] Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Публ., вступит. статья и коммент. А. В. Лаврова, Дж. Мальмстада. СПб., 1998. С. 489 (Письмо от 1–3 марта 1927 г.).

 

[567] Белый А. Между двух революций / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М., 1990. С. 23. В дальнейшем — МдР., с указанием страницы в тексте.

 

[568] Элементы той же структуры вычленяются и в романе «Серебряный голубь», где смыслом, целью и оправданием любовных утех Дарьяльского служит ожидаемое сектантами «зачатие светлого духа», рождение «белого голубка» (СГ. 171, 176 и др.).

 

[569] Белый А. Горная владычица // Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы / Под ред. В. М. Пискунова. М., 1995. С. 274. В дальнейшем — Гор., с указанием страницы в тексте.

 

[570] Морозова М. К. Андрей Белый // Андрей Белый: Проблемы творчества. Указ. изд. С. 528, 532.

 

[571] Белый А. Материал к биографии: (интимный) // Указ. изд. С. 418.

 

[572] Александр Блок и Андрей Белый. Переписка / Ред., вступит. статья, коммент. В. Н. Орлова. М., 1940. С. 170, 173.

 

[573] Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. Вл. Орлова. М., 1980. Т. 1. С. 172–174.

 

[574] Андрей Белый: посмертная диагностика гениальности, или Штрихи к портрету творческой личности // Указ. изд. С. 475.

 

[575] Цитируемый фрагмент из очерка «К биографии» приведен в исследовании А. В. Лаврова «Андрей Белый в 1900-е годы» (М., 1995. С. 22).

 

[576] Одной из ранних манифестаций мотива можно считать эпизод между Жан-Жаком и мадам де Ларнаж в гл. 6 первого тома «Исповеди» Руссо; в «Милом друге» Мопассана Клотильда впервые отдается Дюруа в карете (см.: Жолковский А. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994. С. 402). Ср. также с наблюдениями М. Золотоносова над трамвайно-каретной обсценной символикой в комментариях к рассказу П. Морана «Я жгу Москву» (Золотоносов М. М. / Z или Катаморан: Рассказ П. Морана «Я жгу Москву» с комментариями. СПб., 1996. С. 58–59).

 

[577] Цит. по пересказу Б. Лившица, который не скрывает своего смущения: «Что можно было противопоставить этому фаллическому пафосу в сто лошадиных сил?» (Лившиц Б. Полутораглазый стрелец / Примеч. П. М. Нерлера, А. Е. Парниса и Е. Ф. Ковтуна. Л., 1989. С. 491–493).

 

[578] Ср.:

 

…Стали дамы — вдвойне интересней!

В паровозных свистках

И в трамвайных звонках,

Даже в рявканье автомобилей

Слышен томный рассказ:

Об огне чьих-то глаз,

О печали каких-то там лилий…

 

(Агнивцев Н. Май. (1913) // Серебряный век: Петербургская поэзия конца XIX — начала XX в. Л., 1991. С. 438)

[579] «Автомобиль» как тема входил также в популярные репризы и репертуар эстрадных номеров. Летом 1911 г. в Петербурге шел бенефис артиста Б. С. Ольшго «Автомобиль № 99» (См.: Речь. 1911. № 211. 4/ 17 августа. С. 1).

 

[580] Шкловский В. «Напрасно наматывает автомобиль серые струи дорог на серые шуршащие шины…» // Поэзия русского футуризма / Вступит. статья В. Н. Альфонсова; Сост. и подгот. текста В. Н. Альфонсова и С. Р. Красницкого. СПб., 1999. С. 325. (Новая библиотека поэта; большая серия).

 

[581] Оцуп Н. «Океан времени»: Стихотворения. Дневник в стихах. Статьи. Воспоминания. СПб., 1993. С. 41.

 

[582] В целом при этом относясь к футуризму и творчеству самого Северянина отрицательно: «Кажется, если бы иностранец, не знающий ни слова по-русски, услышал… эти томные звуки: „Я в комфортабельной карете на эллиптических рессорах…“ — он в самом кадансе стиха почувствовал бы ленивое баюкание эластичных резиновых шин. И какой сумасшедшей музыкой в стихотворении „Фиолетовый транс“ выражен ураганный бег бешено-ревущего автомобиля. Как виртуозно умеет передать Северянин и лёт аэроплана <…> и мгновенно мелькнувший экспресс , и танцы — особенно танцы» (Чуковский К.  Футуристы: (Игорь Северянин. Крученых. Вел. Хлебников Вас. Каменский. Вл. Маяковский). Пг., 1922. С. 7). Ср. в «Петербурге» А. Белого: «Мелодичные возгласы автомобильных рулад!» (Белый А. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 272).

 

[583] Северянин И. Июльский полдень (1910) // Поэзия русского футуризма. Указ. изд. С. 334–335.

 

[584] O’Sullivan Т. Transports of Differense and Delight: Advertising and the Motor Car in Twentieth-Century Britain. Thoms, Holden, Claydon, 1998. P. 289. В приложении к статье воспроизводятся образцы автомобильной рекламы в периодической печати за 1907–1960-е гг. Богатый иллюстрационный и статистический материал также собран в монографии Г. Шмидта, посвященной европейской автомобильной рекламе (Schmidt J. F. Runaway Match: The Automobile in the American Film, 1900–1920 / Eds. D. L. Lewis and L. Goldstein. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1989).

 

[585] Проффер называет это «фаллическим внедрением»: «а hairy bumper» («волосатый выступ») или «Harry bump her» («Гарри, завали ее») (Проффер К.  Ключи к «Лолите». СПб., 2000. С. 34).

 

[586] Набоков В. Собр. соч. американского периода: В 5 т. СПб., 1997–1999. Т. 2. С. 262. (В дальнейшем — АСС., с указанием тома и страниц в тексте.).

 

[587] Проффер К. Ключи к «Лолите». Указ. изд. С. 42.

 

[588] Цит. по: Lewis D. L. Sex and the Automobile: From Rumble Seats to Rockin’Vans // The Automobile and American Cultur/ Eds. D. L. Lewis and L. Goldstein. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1986. P. 127.

 

[589] Op. cit. P. 127. Ср. у В. Шершеневича:

 

Как-то пристально бросились Вы под

Пневматические груди авто.

 

(Шершеневич В. «Вы вчера мне вставили луну в петлицу…» // Шершеневич В. Листы имажиниста: Стихотворения. Поэмы. Теоретические работы. Ярославль, 1996. С. 100).

[590] Согласно доктору Хофману, в фантазии мужчин, мечтающих о спортивных моделях («jazzy sports cars»), вовлечены сексуально агрессивные женщины; мужчины, грезящие о шикарных автомобилях («luxury cars»), мечтают, на самом деле, о романтической связи в экзотической обстановке; если же водитель желает мощный джип, это значит, что он поклонник дам в теле («healthy women with well-developed bodies and physical endurance»); изготовленная на заказ двухдверная машина выдает скрытые мечты своего хозяина о жизни плейбоя (Lewis D. L. Sex and the Automobile… Op. cit. P. 127–128).

 

[591] Северянин И. Кэнзели (1911) // Поэзия русского футуризма. Указ. изд. С. 342.

 

[592] Мандельштам О. Теннис (1913) // Мандельштам О. Стихотворения / Вступит. статья А. Л. Дымшица; Сост., подгот. текста и примеч. Н. И. Харджиева. Л., 1978. С. 81. (Библиотека поэта; большая серия).

 

[593] Блок А. «С мирным счастьем покончены счеты…» (1910) // Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М., 1997. Т. 3. С. 15.

 

[594] Цит. по: Гаспаров М. Русский стих начала XX века в комментариях. М., 2001. С. 170.

 

[595] См.: Левинг Ю. Вокзал — Гараж — Ангар: (Владимир Набоков и поэтика русского урбанизма). СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха. (В печати). (Глава: «Поезд как новая мифогенная зона в литературе»).

 

[596] Lewis D. Sex and the Automobile… // Op. cit. P. 124–125. На заре автомобилестроения среди машин поначалу преобладали модели с открытым верхом, но если в 1919 г. доля их составляла 80 %, то к концу 1920-х гг., наоборот, в девяноста процентах водитель и пассажир были скрыты от взглядов прохожих (Op. cit. Р. 131).

 

[597] Набоков В. Собр. соч. русского периода: В 5 т. СПб., 1999–2000. Т. 2. С. 59. (В дальнейшем — РСС., с указанием тома и страниц в тексте.).

 

[598] Уилсон Э. Письмо В. Набокову от 19 января 1945 г. // The Nabokov— Wilson Letters: Correspondense Between Vladimir Nabokov and Edmund Wilson. 1941–1971 / Ed. by S. Karlinsky. New York: Harper and Row, 1979. P. 147 (курсив в оригинале).

 

[599] Op. cit. P. 147–148.

 

[600] Ср.:

 

Стеклянная рубка —

Ветру упор.

Закусивши трубку,

Ждет шофер…

Захороводит,

Гляди, сейчас…

Мотор заводит…

Пятерка час…

 

Ну, да и девчонка хороша!

Охальная цепкая егоза,

Озорные, бесстыжие козьи глаза.

Карминные губы сизы, как шанкр…

 

Спрятала деньги

В ажурный чулок.

Забилась в сиденье

В уголок. <…>

Вылупил рачьи

Глаза мотор,

Не оборачивайся

Назад, шофер!

 

(Зенкевич М. Шофер от Страстного (1923) // Зенкевич М. Сказочная эра. М., 1994. С. 187).

[601] Схожий случай находим в воспоминаниях парижанина В. Яновского: «…в сексуальном смысле у нас <эмигрантских писателей> не все обстояло благополучно. Грустный факт заключался в том, что за пределами литературных дам, которые не были созданы для вульгарных отношений, на нас никто не обращал внимания. И немудрено: плохо одеты, без денег, и главное, без навыка к легкой жизни и приятным связям. А между тем Париж был полон взволнованных иностранок, приезжавших туда, чтобы разделаться со своей опостылевшей добродетелью <…>. Итак, Борис <Поплавский> вышел с девицею в переулок и уселся в пустое такси Бека, дожидавшееся своего хозяина. Потом Бек мне жаловался, что они заблевали подушки в машине: „А ведь мне еще работать пришлось“. Там, на заднем сиденье, Поплавский полулежал с дамой сердца, когда я тоже выполз проветриться. Из озорства я несколько раз протрубил в рожок, мне тогда это показалось остроумным и даже милым. Но Поплавский вдруг неуклюже, точно медведь, вывалился из такси и полез на меня, матерясь и возмущенно крича: — Ах, какой хам… ах, какой хам…» (Яновский В. Соч.: В 2 т. М., 2000. Т. 2. С. 201).

 

[602] Шлегель К. Восприятие города: Набоков и таксисты // Культура русской диаспоры: Владимир Набоков — 100. Материалы научной конференции. Таллинн, 2000. С. 115, 116.

 

[603] Успенский В. Воспоминания парижского шофера такси / Публ. А. И. Серкова // Диаспора. Париж; СПб., 2001. С. 8.

 

[604] Там же. С. 9.

 

[605] Фигура противопоставления, возможно, учитывает пассаж из повести «Лето 1925 года» И. Эренбурга, действие которой также разворачивается в Европе:

 

«Подъехавший грузовик принял очередной улов — семь или восемь проституток. Заметив меня, одна из них успела подобрать высоко юбку и показать бедро, розовое и нежизненное, как резина».

(Эренбург И. Собр. соч.: В 2 т. М., 1964. Т. 2. С. 434).

 

 

[606] Газданов Г. Ночные дороги // Газданов Г. Собр. соч.: В 3 т. М., 1996. Т. 1.

 

[607] 

«Традиционное приглашение посидеть на веранде или в гостиной было замещено вызовом прокатиться в авто до танцклуба или киношки, при этом увеселительная поездка, как правило, заканчивалась стоянкой на обочине, служившей местом для уединения любвеобильных парочек. <…> Пока это не доказано, но Генри Форд якобы спроектировал сиденья автомобиля Model Т короткими специально, чтобы отвадить пассажиров от занятия сексом в салоне машины. Впрочем, ему это мало удалось — другие автопроизводители поторопились оснастить салоны всяческими удобствами, вроде подогревающих и охлаждающих устройств или наклонных рулей. Наконец, в 1925 г. модель Jewett была представлена с сиденьем, легко превращавшимся в кровать, а начиная с 1937 г. модели марки Nash с раскладными диванчиками откровенно рекламировались как „модель для молодежи“».

(«Courtship and Mating» // Flink J. J. The Automobile Age. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1988. P. 160)

 

 

[608] Фигура шофера впитала черты, характерные для романтического образа возницы экипажа — пособника укрывающихся любовников; ср. в «Фиолетовом трансе» И. Северянина (1911):

 

Затянут в черный бархат, шофер — и мой клеврет —

Коснулся рукоятки, и вздрогнувший мотор,

Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,

А ветер восхищенный сорвал с меня берет.

Я приказал дать «полный». Я нагло приказал

Околдовать природу и перепутать путь!

 

(Северянин И. Собрание поэз. Т. 1: Громокипящий кубок. Поэзы. М., 1915. С. 86 (Viktor Kamkin Russian Reprint Series. 1970:3)

[609] Ср. в эпизоде, когда Гумберт выходит в отличном настроении от доктора и, «одним пальцем управляя жениным автомобилем », катит домой — «сверкало солнце <…> никелированный ключ стартера отражался в переднем стекле» (АСС. 2, 120). Ван Вин опознает приезд отца по «густому гудению» его машины, а при встрече говорит, что у нового автомобиля «замечательный звук» (АСС. 4, 228–229); Драйер обожает свой автомобиль и «нежное мурлыканье мотора» (РСС. 2, 180).

 

[610] Владение стилем и нагнетание напрягающих воображение образов позволяют автору дразнить читателя прозрачными намеками в эпизоде вечернего посещения Эрвином увеселительного парка: «В небольшом сарае, на четырех велосипедных седлах — колес не было, только рама, педали и руль, — сидели верхом четыре женщины в коротких штанах — красная, синяя, зеленая, желтая — и вовсю работали голыми ногами. Над ними был большой циферблат, по нему двигались четыре стрелки — красная, синяя, зеленая, желтая <…>. Эрвин поглядел на сильные голые ноги женщин, на гибко согнутые спины, на разгоряченные лица с яркими губами, с синими крашеными ресницами. Одна из стрелок уже кончила круг… еще толчок… еще…» (РСС. 2, 476–477). Множественное число в этой эффектной фигуре сокрытия не случайно. Речь идет о групповом сексе: по сюжету герой Эрвин выбирает себе тринадцать женщин на одну ночь. Предвкушение и фантазии персонажа о том, как он справится со всеми в предстоящую (в конце концов сорвавшуюся) ночь, сублимируют мысли о гареме. Воспроизведем теперь отрывок в редуцированном виде, и окажется, что оргия эффектно вписана в его подтекст:

 

сильные голые ноги женщин… гибко согнутые спины… разгоряченные лица с яркими губами… Одна… уже кончила… еще толчок… еще…

 

В отличие от Эрвина, поиск и изощренные фантазии не заменяют Горну близости с Магдой, и он, находя в самом томлении род искусства, хладнокровно ждет подходящего момента.

 

[611] Ср., например, у Гумилева: «…как пчелы в улье опустелом, / Дурно пахнут мертвые слова» («Слово»): Время (Берлин). 1921. 19 сентября.

 

[612] На подносе с остатками завтрака у двери в гостиничный номер, где вскоре происходит измена, Виктор замечает на ноже следы меда (РСС. 5, 570). См.: Левина Ю. Убить дракона: Георгиевский комплекс в рассказе Набокова «Весна в Фиалье» // Russian Language Journal. 1998. Vol. LII. P. 159–178.

 

[613] О парадигме «инцестуального изнасилования» Москвы см.: Жолковский А. Блуждающие сны и другие работы. Указ. изд. С. 94–97.

 

[614] Песн. 4, 11.

 

[615] Песн. 5, 4–5.

 

[616] См. на эту тему работу: Wells P. Automania: Animated Automobiles 1950–1968. OOО. 1998; здесь, в частности, указывается, что «уже в 1927 г. Уолт Дисней выпустил анимационные ленты „Автогонки Алисы“ („Alices Auto Race“ ) и „Механическая корова“ („The Mechanical Cow“ ) <…>, важные для понимания роста интереса ко всему механическому, пришедшему на смену буколическим темам, правившим в ранней мультипликации. <…> Микки и его приятели чувствовали себя шагающими в ногу с новой эпохой, в которой все большую роль играл автомобиль, а общество волновала соответствующая урбанистическая тематика» (Op. cit. P. 85). Об отражении образа автомобиля в американском кино см.: Smith J. A Runaway Match… Op. cit. P. 179–192; Hey K. Cans and Films in American Cilture: 1929–1959 // The Automobile and American Cultere / Eds. D. L. Lewis and L. Goldstein. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1986. P. 193–205. Наиболее полно тема «Набоков и кинематограф» разработана в кн.: АрреI Jr. Nabokov’s Dark Cinema New York, 1974.

 

[617] Образцом ранней юмористической литературы, в центре которой автомобильное путешествие, можно считать новеллу С. Фицджеральда, написанную по следам поездки с женой Зельдой на купленном после свадьбы автомобиле весной 1920 г. (опубл. в 1924 г. в журнале «Motor»). Репринт с комментариями и иллюстрационным материалом, в т. ч. автомобильной рекламой 1920–1930-х гг., см. в изд.: Fitzgerald F. S. The Cruis of the Rolling Junk. Michigan Bruccoli Clark, 1976.

 

[618] Мандельштам О. Кинематограф (1913) // Мандельштам О. Стихотворения. Указ. изд. С. 80.

 

[619] Третьяков С. Железная пауза. Владивосток, 1919. С. 6.

 

[620] Ильф И., Петров Е. Золотой теленок: Коммент. к роману Ю. К. Щеглова. М., 1995. С. 229.

 

[621] Савранский Б. Мост // Железнодорожник. 1926. № 10. С 61.

 

[622] Nature Conservancy. 1999. November / December. P. 42. Курсив в оригинале.

 

[623] Nature Conservancy. 2000. January / February. P. 40.

 

[624] Johnson K. «„Laughter in the dark“ in the Latest Nature Conservancy Magazine»: Письмо от 15 декабря 1999 г. на сайт Nabokv-L // <http://listserv.ucsb-edu/lsv-cgi-bin/wa?A2=ind9912aL=nabokv-la P= R2194>.

 

[625] Nabokov V. Pnin. New-York: Vintage, 1989. P. 128. (В дальнейшем — Pnin., с указанием страниц в тексте.) На русском языке роман «Пнин» цитируется в пер. С. Ильина (если не указано иное) по изд.: Набоков В. Собр. соч. американского периода: В 5 т., СПб., 1999–2000.

 

[626] Pushkin A. Eugene Onegin: A Novel in Verse / Trans. Vladimir Nabokov.: 2 vols. (4 vols. in 2). Princeton: Princeton University Press, 1990. Vol. 1. P. xxiii.

 

[627] Nabokov V. Transparent Things. London: Penguin, 1993. P. 19.

 

[628] Чернышевский Н. Г. Дневники // Чернышевский Н. Г. Полное собр. соч.: В 16 т. М., 1939–1953. Т. 1.С. 82.

 

[629] «Ничего, представлявшего хотя бы малейший интерес для терапевтов, не смог обнаружить Виктор и в тех прекрасных, да, прекрасных! кляксах Роршаха, в которых другие детишки видят (или обязаны видеть) самые разные вещи — репки, скрепки и поскребки, червей имбецильности, невротические стволы, эротические галоши, зонты или гантели. Опять-таки, и ни один из небрежных набросков Виктора не представлял так называемой мандалы, — термин, предположительно означающий (на санскрите) магический круг, — д-р Юнг и с ним иные прилагают его ко всякой каракульке, более-менее близкой по форме к четырехсторонней протяженной структуре, — таковы, например, ополовиненный манговый плод, или колесо, или крест, на котором эго распинаются, как морфо на расправилках, или, говоря совсем уже точно, молекула углерода с четверкой ее валентностей — эта главная химическая компонента мозга, машинально увеличиваемая и отображаемая на бумаге» (Pnin. 92).

 

[630] Вспомним негодование Набокова по поводу методологии В. В. Роу, написавшего книгу о половых «символах» автора; но воспримем эту набоковскую статью не только как пример утрирования или пародирования плохого подхода к творчеству Набокова, но и как хитрый намек читателю на то, как правильно читать Набокова:

 

«Если предположить, что в моих книгах под словом „кончить“ (соте ) всякий раз имеется в виду оргазм, а „часть тела“ (part ) всегда подразумевает гениталии, легко вообразить, какую сокровищницу непристойностей найдет м-р Роу в любом французском романе, где приставка соп встречается настолько часто, что каждая глава превращается в компот из женских половых органов. Думаю, однако, что он не настолько силен во французском, чтобы отведать подобное блюдо».

Долинин А. Примечания // Набоков В. Собр. соч. американского периода: Т. 4. С. 605 (перевод Н. Махлаюка и С. Слободянюка).

 

 

[631] Lokrantz J. Th. The Underside of the Weave: Some Stylistic Devices Used By Vladimir Nabokov. Uppsala: Uppsala University, 1973. P. 64 (Acta Universitatis Upsaliensis. Studia Angelistica Upsaliensia 11).

 

[632] Локранц не цитирует Набокова буквально, поэтому мы не можем быть полностью уверены, что «private allusion» — термин самого Набокова; возможно, это парафраз какого-то другого выражения. Однако свидетельство Локранца показывает, что Набоков, давая персонажу фамилию «Шато», задействовал игру слов, предполагающую по меньшей мере один иностранный язык.

 

[633] Barabtarlo G. Phantom of Fact: A Guide to Nabokov’s Pnin. Ann Arbor: Ardis, 1989. P. 90.

 

[634] Картина Бальтуса — одно из серии изображений отдыхающей девочки с раскинутыми ногами; взгляду зрителя «мешают» панталоны, но кошка рядом с девочкой иконолексически замещает то, чего не показывает художник. Не подкрепленное документально свидетельство о том, что Набоков ценил творчество Бальтуса, приводит Николас Ф. Уэбер (Weber N. F. Balthus: А Biography. New York: Alfred A Knopf, 1999. P. 400). Мое внимание к написанной Уэбером биографии Бальтуса и картине «Jeune Fille аи Chat» было привлечено сообщением Ф. Ианнарелли (Ph. lannarelli) «Набоков и Бальтус» («Nabokov and Balthus») на листсерве Nabokv-L от 22 декабря 1999 г. <http://listserv.ucsb-edu/lsv-cgi-bin/wa?A2=ind9912aL=nabokv-laF=aS=aP=4108>. После смерти Набокова эта картина украсила обложку «Лолиты» издательства «Penguin».

 

[635] Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 91.

 

[636] Shakespeare W. The Norton Shakespeare / Ed. Stephen Greenblatt. New York: W. W. Norton & Co., 1997. P 137–154.

 

[637] Shakespeare W. The Norton Shakespeare… Op. cit. P. 1739–1740.

 

[638] Rubinstein F. A Dictionary of Shakespeare’s Sexual Puns and their Significance. New York: St. Martin’s Press, 1989. P. 251.

 

[639] О сексуальной символике цветов, связанных с Офелией, см.: Painter R., Parker В. Ophelia’s Flowers Again // Notes and Queries. 1994. № 41. P. 42–44.

В исследованиях «Гамлета» тема целомудрия Офелии традиционно занимает важное место — от предположения Людвига Тика, что Шекспир «желал намекнуть <…>, что бедняжка в пылу страсти к прекрасному принцу отдалась ему» (Hamlet: The New Variorum Edition / Ed. H. H. Furness. Mineola, New York: Dover, 2000. P. 286), до высказывания P. Уэст: «Репутация Офелии была весьма сомнительной: не то чтобы скандальной, но сомнительной» (West R. The Court and the Castle: Some Treatments of a Recurrent Theme. New Haven: Yale University Press, 1957. P. 19). Критиков начала и середины XX в. особенно удивляла лексика, которую допускает Гамлет и терпит Офелия. Джон Д. Д. Уилсон отмечает, что Гамлет обращается с Офелией «как с продажной женщиной» (Wilson J. D.  What Happens in Hamlet. New York: MacMillan, 1936. P. 103); А. Куиллер-Кауч объясняет грубые шутки Гамлета тем, что в более ранней пьесе, из которой Шекспир взял свой основной сюжет, Офелия была выведена куртизанкой: «<Шекспир>, в своей великой мудрости, предпочел заменить опытную даму невинной Офелией <…> но, как я предполагаю, поленился вычеркнуть или переписать некоторые фразы, которые звучали бы грубо даже при обращении к женщине легкого поведения, не говоря уж об Офелии» (Quiller-Couch А.  Shakespeare’s Workmanship. Cambridge: Cambridge-University Press, 1931. P. 164; подробнее на эту тему см.: Grebanier В. The Heart of Hamlet. New York: Thomas Y. Crowell, 1960. P. 273–283). В одной из первых своих статей, опубликованных в Америке, Набоков подробно останавливается на монологе Гертруды о смерти Офелии и подвергает критике русский перевод, в котором речи королевы придана несвойственная ей в оригинале учтивость, а «вольные <т. е. грубые> пастухи» не упомянуты вовсе («bowdlerized the Queen’s digressions, granting her the gentility she so sadly lacked and dismissing the liberal shepherds») (Nabokov V.  The Art of Translation // Lectures on Russian Literature. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1981. P. 317). Набоков экспериментировал в области игривых толкований этой сцены и в «Под знаком незаконнорожденных», где Круг и Эмбер обсуждают абсурдные интерпретации «Гамлета». Приводя несколько интерпретаций, якобы измышленных фиктивными исследователями (а на самом деле принадлежащих реальным немецким филологам), Круг упоминает о готовящейся экранизации трагедии, о которой ему поведал у писсуара американский продюсер. Кругу представляется Офелия, пытающаяся дотянуться и обхватить сук («sliver»), фаллический и вероломный одновременно (в тексте романа эта двусмысленность передается каламбурным «phallacious», соединяющим «phallic» и «fallacious»); также Кругу видится (фри)вольный пастух, склонившийся над одеждами («period rags») Офелии, относящимися к тому периоду (113–114) (причем английское «period» может одинаково означать и веху истории, и менструальный цикл; to be on the rag (буквально: быть на тряпке) = менструировать). Эмбер «заражается духом (spirit) игры»: заметим, что слово «spirit» употребляется Шекспиром в «Ромео и Джульетте» (Op. cit. 2.1.23–26) и сонетах в значении «эрекция». Под влиянием этого самого духа Эмбер называет Офелию влажной мечтой Гамлета (другое значение «wet dream» — поллюция), то отсылает читателя к историческому прототипу Гамлета, а может быть, и к толкованию «первоначальной» Офелии, принадлежащему Куиллер-Каучу (Quiller-Couch A. Shakespeare’s Workmanship. Op. cit.). В «Под знаком незаконнорожденных» Мариэтта, «cette pette Phryné qui se croit Ophélie», служит вульгарной заменой шекспировской героине и в то же время сводит воедино Пушкина — арзамасского «Сверчка» — и гениталии:

 

«— Когда я одна, — сказала она, — я сижу и делаю вот так, точно сверчок. Послушайте, пожалуйста.

— Что послушать?

— А вы разве не слышите?

Она сидела, приоткрыв рот, чуть шевеля плотно перекрещенными бедрами, издавая тихий звук, мягкий, как бы губной, но перемежающийся поскрипываньем, словно она потирала ладони; ладони, впрочем, лежали недвижно».

(Набоков В. Собр. соч. американского периода. Т. 1. С. 360; перевод С. Ильина)

 

 

[640] Набоков вступает здесь в языковую игру на уровне фонетики: за словом «snatches» следуют слова «unaccount ably» и «uncont rollable», которые, стоя в одном ряду с «idiotical», в этом многоязычном контексте, намекают, возможно, на французское «con » = это и грубое название вагины, и «идиот». См. аналогичный момент у Пушкина («живые слезы» Ленского) в анализе О. Проскурина (Проскурин О. Поэзия Пушкина, или подвижный палимпсест. М., 1999. С. 156).

 

[641] Shakespeare W. Op. cit. III, ii, 101–110.

 

[642] Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. М., 1937–1959. Т. 2. С. 248.

Возможно, что Пушкин познакомился с этим эвфемизмом в французской эротической поэзии или в «Нескромных сокровищах» Дидро. См.: Левинтон Г. А., Охотин Н. Г. «Что за дело им — хочу…» // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 29.

 

[643] Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 97.

 

[644] Долинин А. Примечания // Указ. изд. С. 694.

 

[645] «Oxford English Dictionary» содержит несколько примеров употребления слова «nature» по отношению к гениталиям в шекспировскую эпоху. См. также: Partridge Е. Shakespeare’s Bawdy. 3d ed. London: Routledge, 1990. P. 136.

 

[646] Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 20.

 

[647] Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 23. В сходных выражениях пишет о белке и Олтер: «высокая литературная привлекательность белки состоит не в том, что она служит полускрытым ключом к замысловатому шифру (хорошо известный излюбленный прием Набокова), а, напротив, в том, что она открывает нашему уму роящиеся возможности связи и смысла» (Alter R. The Pleasures of Reading in an Ideological Age. New York: W. W. Norton a Co., 1996. P. 236).

 

[648] Rowe W. W. Nabokov’s Spectral Dimension. Ann Arbor: Ardis, 1981. P. 62–66.

 

[649] Барабтарло приходит почти к такому же выводу, упоминая одно исследование этимологии слова «белка»: «Я. Эндзелин полагает, что это слово каким-то образом связано с корнем ver- (изгибаться), напоминающим об изогнутом беличьем хвосте» (Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 243).

Наряду с «verre» и «vers» у слова «vair» есть еще как минимум два омонима: «vert» (зеленый) и «ver» (червь). В «Пнине» эти слова не играют сколько-нибудь заметной роли, однако аналогичный каламбур мы находим в «Смотри на арлекинов!»: «Я пустил указательный палец блуждать наугад по карте Северной Франции, кончик ногтя застрял на городке Petiver или Petit Ver — червячок ли, стишок — и то и другое отзывалось идиллией» (перевод С. Ильина). Зеленый цвет часто упоминается в «Пнине» (см.: Barabtarlo G. Phantom of Fact. Op. cit. P. 303), однако особый смысл, по-видимому, несет в себе лишь предпоследнее упоминание: «зеленое насекомое, крохотное и беззвучное, кружило на кружевных крыльях» над головой Пнина, когда он боялся, что разбил стеклянную чашу, подаренную Виктором. В молодые годы Пнин зарабатывал на жизнь, работая в двух местах: «в Аксаковском институте (рю Вер-Вер)» и «в русской книжной лавке Савла Багрова (рю Грессе)». Как отмечает Барабтарло, это излюбленный «трюк» Набокова: «перекрестная ссылка на литературные источники второго ряда — sapienli sat » (Op. cit. P. 98). Семья Багровых — персонажи романов Аксакова; Вер-Вер — попугай из одноименного стихотворения Жана Батиста Луи де Грессе. О сознательном применении этой омонимической игры в «Пнине» можно судить по упоминанию этого стихотворения Грессе в набоковском комментарии к «Евгению Онегину»:

«Incidentally, the variations in the spelling of the name of Gresset’s parrot are amusing. My copy has the following title: Les Oeuvres de Gresset, Enrichies de la Critique de Vairvert / Comédie en I acte (Amsterdam, 1748). In the table of contents the title is Vert-Vert. In the half title (p. 9) and in the poem itself it is „Ver-Vert“, and in the critique in comedy form appended to the volume, „Vairvert“». (Pushkin A.  Eugene Onegin. Op. cit. Vol. II. P. 119). («Забавны, между прочим, расхождения в написании имени попугая из стихотворения Грессе. Мой экземпляр называется „Les Oeuvres de Gresset, Enrichies de la Critique de Vairvert / Comédie en I acte“  (Amsterdam, 1748). В оглавлении это стихотворение названо „Vert-Vert“. На шмуцтитуле (стр. 9) и в самом стихотворении попугая зовут „Ver-Vert“, а в шуточном комментарии в том же томе — „Vairvert“ (II, 119)».).

 

[650] Название романа можно перевести не только как «Под знаком незаконнорожденных», но и — геральдически — как «Левая перевязь» (дословно — «Изгиб влево»). В предисловии к третьему американскому изданию Набоков пишет: «Термин „bend sinister“ обозначает в геральдике полосу или черту, прочерченную слева (и по широко распространенному, но неверному убеждению обозначающую незаконность рождения). Выбор этого названия был попыткой создать представление… о сбившейся с пути жизни [a wrong turn taken by life], о зловеще левеющем мире» (196, перевод С. Ильина).

 

[651] А может быть, это сокращение все-таки имеет смысл, потому что слово «squirl» означает «завитушка», т е. оно сохраняет признаки вращения даже в «сокращенной» поэзии. В русском переводе Набоков употреблял совсем иные слова и образы («Пролетают колибри на аэропланах, / Проходит змея, держа руки в карманах…»; или: «Так ведет себя странно с крольчихою кролик, / Что кролиководы смеются до колик»). Тема поэтики русских текстов Набокова не входит в задачи данной работы; поэтому здесь ограничимся лишь цитатой из постскриптума к русскому изданию «Лолиты»: «Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, все нежно-человеческое (как ни странно!), а также все мужицкое, грубое, сочно-похабное, выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов — все это, а также все относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям — становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма» (Набоков В. Лолита. Указ. изд. С. 387).

 

[652] Игра слов, объединяющая завитки и процесс письма (writhing/writing), восходит, по крайней мере, к Льюису Кэрроллу и его «Алисе», которую Набоков перевел примерно тридцатью годами раньше. Ср. «Reeling and Writhing» (101) с «чесать и питать» (85).

 

[653] Nabokov V. King, Queen, Knave / Trans. M. Scammell in collaboration with the author. New York: Vintage, 1991. P. 244.

 

[654] Op. cit. P. 52.

 

[655] См.: Naiman Е. Litland: The Allegorical Poetics of The Defense // Nabokov Studies. 1998/1999). Vol. 5. P. 24–25; Давыдов С. «Тексты-матрешки» Владимира Набокова. Munich: Verlag Otto Sagner, 1982. S. 80–83 (Slavistische Beiträge. Band 152).

 

[656] Во времена Шекспира эти два слова были омонимами и по звучанию были ближе к современному глаголу «wind» (виться, извиваться) (Kökeritz Н.  Shakespeare’s Pronunciation. New Haven: Yale University Press, 1953. P. 218).

 

[657] Nabokov V. Laugter in the Dark. New York: Vintage, 1989. P. 264–265.

 

[658] По словам рассказчика, Пнин воспринимает свое сердце «с тошным страхом, с нервическим омерзением, с болезненной ненавистью, словно к могучему, слизистому чудищу, паразиту, к которому противно притронуться и с которым, увы, приходится мириться». О связи рассказчика с делами сердечными см. ниже.

 

[659] Последняя ночь повествователя в «Пнине» в некотором смысле схожа с последней ночью растлителя детей в «Волшебнике». Оба близки к краху, и покой обоих нарушен грохотом грузовиков. В «Пнине» читаем: «Громыхание грузовиков сотрясало дом каждые две минуты; я задремывал и подскакивал, задыхаясь, и какой-то свет, проникавший с улицы сквозь пародийную штору, добирался до зеркала и ослеплял меня мыслью, что я стою перед расстрельной командой». Сравним с «Волшебником»: «Со звуком пушечной пальбы поднялся со дна ночи грузовик».

 

[660] Отмечая, что Пнин появляется в «Бледном пламени», Ч. Никол пишет: «Набоков не положит свою марионетку в ящик и не отпустит на заслуженную свободу» (Nicol Ch. Pnin’s history // Novel. 1971. 4:3. P. 208).

 

[661] Набоков В. Защита Лужина. Анн Арбор: Ардис, 1979. С. 23.

 

[662] Иными словами, первое предложение «Защиты Лужина» — предтеча первого предложения «Приглашения на казнь»: «Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом» (Nabokov V. Invitation to а Beheading / Trans. D. Nabokov in collaboration with the author. New York: Vintage, 1989. P. 11). Сообразно с законом (то есть с законами романа) в скрытом каламбуре — эквиваленте шепота — Лужину тоже только что был объявлен смертный приговор.

 

[663] Во втором предложении романа говорится о «младенческом отсутствии бровей» у Пнина; прилагательное совершенно уместное, поскольку Пнин как персонаж только что родился.

 

[664] Shakespeare W. The Norton Shakespeare… Op cit. II-ii-203–204.

 

[665] Op. cit. 1.3.31.

 

[666] Henke J. T. Courtesans and Cuckolds: A Glossary of Renaissance Dramatic Bawdy (Exclusive of Shakespeare). New York: Garland, 1979. P. 202.

 

[667] Shakespeare W. The Norton Shakespeare… Op. cit. 5.1.16–19. Согласно Г. Уильямсу, в «Бесплодных усилиях любви», когда «Армадо описывает соитие как „that obscene and most preposterous event“ („непристойное и в высшей степени противозаконное явление“. — Перевод М. Кузмина), он имеет в виду всего-навсего то, что он застал Башку кверху задом» (Williams G. A Glossary of Shakespeare’s Sexual Language. London: Athlone, 1991). А вот в «Троиле и Крессиде» «Терсит, говоря о „the rotten diseases of the south <…> take and take again such preposterous discoveries“ („болезни, которая именуется из скромности неаполитанской“ — перевод Т. Гнедич), подразумевает гомосексуальную связь Ахилла с Патроклом» (Op. cit.). См. также: Rubinstein F. A Dictionary of Shakespeare’s… Op. cit. P. 302.

 

[668] Cm.: Skonechnaia O. «People of the Moonlight»: Silver Age Parodies in Nabokov’s The Eye and The Gift // Nabokov Studies. 1996. Vol. 3. P. 33–52; Эткинд А. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. М., 2001,Другие подходы к теме гомосексуальности в творчестве Набокова см.: Brodsky A. Homosexuality and the Aesthetic of Nabokov’s Dar//Nabokov Studies. 1997. Vol. 4. P. 495–496; RylkovaG. Okrylyonnyy Soglyadatay — The Winged Eavesdropper: Nabokov and Kuzmin // Discourse and Ideology in Nabokov’s Prose / Ed D. H. J. Larmour. London: Routledge Harwood, 2002. P. 43–58 (Studies in Russian and European Literature. Vol. 7); Ohi K. Narcissism and Queer Reading in Pale Fire // Nabokov Studies. 1998/1999 Vol. 5. P. 153–178; Boyd B. Reflections on Narcissus // Nabokov Studies. 1998/1999: Vol. 5. P. 179–183.

 

[669] Оппозиция правого и левого особенно явно, пожалуй, подчеркнута в романе «Смотри на арлекинов!» См.: Johnson D. B. Worlds in Regression: Some Novels of Vladimir Nabokov. Ann Arbor: Ardis, 1985. P. 17–184.

 

[670] Oxford English Dictionary. 2nd edition / Eds. James AH. Murray et al… Oxford: Oxford University Press, 1991. ix:112).

 

[671] Barabtarlo G. Phantom of Fact… Op. cit. P. 245.

 

[672] Присутствие зашифрованных поэтических строк в дневнике Тейера отмечает Г. Барабтарло (Barabtarlo G. Pushkin Embedded // Vladimir Nabokov Research Newsletter. 1982. Vol. 8. P. 28–30).

 

[673] Описание вероятной участи Миры, казалось бы, лежит в самом «сердце» сентиментального, эмоционального прочтения «Пнина». Однако даже здесь возможно иное, извращенное, непристойное толкование, поскольку в тевтонском контексте этого предложения (концлагерь, синильная («прусская») кислота) фраза «sham» (scham, т. е. «срам» или «вульва») «shower bath» («фальшивый душ») являет собой немецкий «перевод» обсуждавшейся ранее темы chat-eau/douche.

 

[674] Вступительная статья, публикация и примечания Н. А. Богомолова.

 

[675] Брюсов В. Из моей жизни. <М.>, 1927. С. 82.

 

[676] Там же. С. 124–125.

 

[677] Дневники Брюсова цитируются по рукописи (РГБ. Ф. 386. Карт. I. Ед. хр. 11–16, с указанием даты записи. Значительная часть их ныне опубликована: Из дневника Валерия Брюсова 1892–1893 гг. / Подгот. текста, вступит. статья и примеч. Н. А. Богомолова // Новое литературное обозрение. 2004. № 65. С. 185–207.

 

[678] Оставляем в стороне явственно ощутимые в этом названии параллели с «Героем нашего времени», вполне заметные и в тексте повести. Это должно стать темой особого изучения.

 

[679] См.: Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и спиритизм. М., 1999. С. 279–310 (Статья «Спиритизм Валерия Брюсова: Материалы и наблюдения»). Отметим, что неразрывная связь трех (по крайней мере) сторон облика поэта-«декадента» в сознании Брюсова того времени и ограниченность материала заставляет нас повторять некоторые цитаты и рассуждения, встречающиеся в более ранней статье, при перемене точки зрения.

 

[680] Брюсов В. Из моей жизни. Указ изд. С. 39.

 

[681] РГБ. Ф 386. Карт. 3. Ед. хр. 16. Л. 8 об. — 12 об.

 

[682] Со своей страстью классификатора он присваивал этим проявлениям наименования. Так, в тексте под названием «Мой Дон-Жуанский список» он поделил свои любовные истории на «серьезное» и «случайные „связи“, приближения etc.» (см.: Брюсов В. Из моей жизни. М., 1994. С. 222–223), а в другом, аналогичном, названном «Мои „прекрасные дамы“», сделал классификацию более дробной: «Я ухаживал», «Меня любили», «Мы играли в любовь», «Не любя, мы были близки», «Мне казалось, что я люблю», «Я, может быть, люблю» и, наконец, «Я люблю» (РГБ. Ф. 386. Карт. 1. Ед. хр. 4. Л. 2).

 

[683] См., например, в письме к З. Гиппиус, написанном на Страстной неделе 1907 г. (Литературное наследство. М., 1976. Т. 85. С. 693–694).

 

[684] См. подробнее: Азадовский К. М. Путь Александра Добролюбова // Блоковский сборник. III: Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Тарту, 1979. С. 121–146 (Ученые записки Тартуского гос. университета); Иванова Е. В. Александр Добролюбов — загадка своего времени: Статья первая // Новое литературное обозрение. 1997. № 27. С. 191–236.

 

[685] О нем подробнее см.: Михаил Пантюхов — корреспондент А. Блока / Публ., предисловие и коммент. А. В. Лаврова // Александр Блок: Исследования и материалы. СПб., 1998. С. 224–247.

 

[686] Сохранившиеся главы и планы этого романа (1895) опубликованы: «Бледны московские улицы…»: Незавершенный роман В. Я. Брюсова / Публ. С. И. Гиндина и А. В. Маньковского // Наше наследие. 1997. № 43/44. С. 121–135.

 

[687] Ср. стихотворение А. И. Тинякова «Онан» (Тиняков А. Стихотворения. Томск; М., 2002). До 1912 г. Тиняков был верным учеником Брюсова и усердно развивал (часто, естественно, вульгаризируя) многие «декадентские» темы.

 

[688] Известно, что уже в 1900-е гг. Брюсов стал морфинистом под влиянием Н. И. Петровской. В дневнике 1895 г. есть случайное упоминание о морфии как снотворном или болеутоляющем, а 2 января 1894 г. он записывал в дневнике: «Выпил сотню валерьяновых капель. Деятельность сердца повышена, прилив смелости и надежд».

 

[689] Ср. в воспоминаниях Вл. Ходасевича: «На полу стояла откупоренная бутылка коньяку (это был, можно сказать, „национальный“ напиток московского символизма). Пили прямо из горлышка…» (Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 28).

 

[690] См., например, запись в дневнике от 30 марта 1893 г.: «Сижу и специально для свидания напиваюсь пьян».

 

[691] Там же. С. 19.

 

[692] Упоминание о сочинении поэмы «Колдун» выглядит совершенно случайным и не вытекает из логики повествования.

 

[693] Сологуб неоднократно жаловался на отсутствие интереса к его творчеству со стороны критиков и читателей (см., например: Литературный календарь-альманах 1908 / Сост. О. Норвежский. СПб., 1908. С. 49; Книга о русских поэтах последнего десятилетия / Под ред. М. Гофмана. СПб.; М., 1909. С. 240). Писатель коллекционировал любую печатную информацию о себе: в его архиве сохранилась обширная подборка газетных и журнальных вырезок, в том числе на английском, немецком и французском языках, со статьями и заметками о его произведениях и лекционных выступлениях, а также альбомы с рецензиями на сборники его стихов, романы «Мелкий бес» и «Творимая легенда», трагедию «Победа смерти» (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. Ед. хр. 2–15, 17–19).

 

[694] Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения / Вступ. статья, публ. и коммент. М М. Павловой // Лица: Биографический альманах. Вып. 1. М.; СПб., 1992. С. 218.

 

[695] См.: Письмо О. Н. Черносвитовой Т. Н. Чеботаревской / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 318–319.

 

[696] См.: Гиппиус З. Н. Живые лица. Л., 1991. С. 164.

 

[697] Подробнее об особенностях творческого метода Сологуба см.: Павлова М. М. Преодолевающий золаизм, или Русское отражение французского символизма (ранняя проза Ф. Сологуба в свете «экспериментального метода») // Русская литература. 2002. № 1. С. 211–220.

 

[698] В.Т. <Тер-Оганезов В.Т.> Федор Сологуб о своей поездке // День. 1913. № 112. 28 апреля.

 

[699] В феврале 1914 года он сообщал Чеботаревской: «Вчера читал в Воронеже. Людишек набралось очень много. Учащихся пустили, и потому было довольно много гимназисток»; «приходили за билетами, больше барышни и дамы» (Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская / Вступ. статья, публ. и коммент. А. В. Лаврова // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 334, 345). О восторженном приеме, оказанном писателю провинциальными «барышнями», писали и журналисты. Например, корреспондент газеты «Волынская почта» дал «отчет» о лекции Сологуба «Искусство наших дней» от имени одной из слушательниц: «Боже! бедная, несчастная я! Наконец я увидела, посмотрела, оглядела, почувствовала глазами, ощутила взором себя, Сологуба, не все ли равно, свою мечту, мечтательней мечты… услышала, моих ушей коснулся тихий шепот… что со мной! <…> Полный зал… битком молодежи, гимназисток, учеников, несколько учителей, много барышень, дам…» (Sic. Заметки из дневника житомирянки // Волынская почта. 1913. № 315. 5 декабря. С. 3).

 

[700] Г. Иванов вспоминал о своих встречах с Сологубом:

 

«„Кирпич в сюртуке“ — словцо Розанова о Сологубе. По внешности действительно не человек — камень. <…> Когда меня впервые подвели к Сологубу и он уставил на меня бесцветные ледяные глазки и протянул мне, не торопясь, каменную ладонь (правда, мне было семнадцать лет), зубы мои слегка щелкнули — такой „холодок“ от него распространялся».

(Иванов Г. Петербургские зимы. Нью-Йорк, 1952. С. 177–178)

 

 

[701] Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Подгот. текста Т. В. Павловой, А. В. Лаврова и Д. Мальмстада; Публ., вступит. статья и коммент. А. В. Лаврова и Д. Мальмстада. СПб., 1998. С. 553.

 

[702] Например, в образе «усталой и больной» «интеллигентной дамы», давшей в газету объявление с просьбой о помощи, приходит «милая смерть» к герою рассказа «Смерть по объявлению» (впервые: Золотое руно. 1907. № 6):

 

«Какая-то интеллигентная молодая дама, красивая и воспитанная, находясь в крайней нужде, просила добрых людей одолжить ей пятьдесят рублей; согласна была на все условия. Просила писать в семнадцатое почтовое отделение до востребования, предъявительнице квитанции за № 205824».

 

 

[703] ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 548. Сологуб, по-видимому, иногда помогал обратившимся к нему за помощью; одна из «просительниц» писала ему:

 

«Я, несмотря на то, что Вы сказали, если у Вас будут деньги, Вы сами мне пришлете, решаюсь Вас просить, уж очень мне хочется устроиться так, чтобы иметь возможность учиться. Не сердитесь, что Вы раз помогли в очень тяжелую минуту, так я обращаюсь к Вам уж и не с такой насущной нуждой».

(ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 756)

 

 

[704] См.: Александр Блок. Переписка: Аннот. каталог. Вып. 1: Письма Александра Блока. М., 1975. С. 17.

 

[705] Об истории отношений Ф. Сологуба и Ан. Н. Чеботаревской см.: Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская. Указ. изд. С. 290–384.

 

[706] ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 937. Л. 1–2.

 

[707] Эрберг Конст. (К. А. Сюннерберг ). Воспоминания / Публ. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979. С. 140.

 

[708] См., например: Тэффи Н. А. Федор Сологуб // Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 80–93; Добужинский М. Встречи с писателями и поэтами // Там же. С. 358–359; Белый А. Начало века. М., 1990. С. 488.

 

[709] Чуковский К. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 18.

 

[710] Горький М. Полн. собр. соч. Художественные произведения: В 25 т. М., 1968–1976. Т. 12. С. 178–179. Об отношении Сологуба и Чеботаревской к Сказке Горького см.: Федор Сологуб и Ан. Н. Чеботаревская. Переписка с А. А. Измайловым / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела на 1995 год. СПб., 1999. С. 233–237. Подробно об истории конфликта между Горьким и Сологубом, возникшего в связи с публикацией Сказки, см.: Никитина М. А. М. Горький и Ф. Сологуб: (К истории отношений) // Горький и его эпоха: Исследования и материалы. Вып. 1. М., 1989. С. 185–203.

 

[711] Впервые: Огонек. 1913. № 22. 23 июня; вошел в сборник рассказов Сологуба «Слепая бабочка» (М., 1918).

 

[712] Возможно, именно к рассказу «Мышеловка» отсылает Л. М. Клейнборт в своем мемуарном очерке о Сологубе, рассуждая об изменении жизни писателя после женитьбы:

 

«Смотришь на него в его изысканной гостиной — в синем костюме, с пестрыми носками, — а приходит на ум мелкий дождичек, темнота, и мыши, мыши без конца…».

(Клейнборт Л. М. Встречи. Федор Сологуб / Публ. М. М. Павловой // Русская литература. 2003. № 2. С. 102)

 

 

[713] Г. Чулков писал по этому поводу:

 

«Теперь Сологуб жил не в скромной, тихой, серьезной и задумчивой своей квартире, где когда-то бесшумно ходила по комнатам его молчаливая сестра. Пришлось нанять большую квартиру, где была гостиная с пышною мебелью. Этот салон посещали теперь люди разнообразные. Прежде Сологуба навещали одни поэты, теперь шли в его квартиру все — антрепренеры, импресарио, кинематогравщики…»

(Чулков Г. Годы странствий. М., 1999. С. 174)

 

 

[714] Постановка драматической сказки Сологуба «Ночные пляски» состоялась 9 марта 1909 г. в Литейном театре (режиссер Н. Н. Евреинов; в спектакле принимали участие С. Городецкий, Ю. Верховский, О. Дымов, Л. Бакст и др., а также жены литераторов).

 

[715] Клейнборт Л. М. Встречи: Федор Сологуб. Указ. изд. С. 103–104.

 

[716] Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения. Указ. изд. С. 226. В архиве Сологуба сохранилась его неопубликованная заметка «Встреча с Распутиным», где, в частности, отмечалось:

 

«Суммируя свои тогдашние впечатления, мы не могли назвать их интересными. Ничего оригинального, интригующего для нас, людей интеллекта и искусства, не мог представить этот грубый, неопрятный мужик, с потным лицом, с взлохмаченными волосами, с его не то наивным, не то наглым бахвальством, с его абсолютным равнодушием ко всему „умственному“ и закономерному, с его самовлюбленностью и высокомерием выскочки, плохо прикрытыми личиною грубоватой простоты и прямоты. Я забыл сказать, что мужчин, по крайней мере присутствующих, он как будто и не заметил, обращая внимание исключительно на женщин, опять же безотносительно к их социальному или общественному положению. Был какой-то огромный цинизм в его поведении, в его манере обращения с окружающими. На наших дам он тоже, по-видимому, не произвел шармирующего впечатления. Но легко было представить его среди лиц, которых он „эпатирует“ своим бахвальством и невежеством. По моему глубокому убеждению, эта среда и породила это мрачное явление нашей современности».

(ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 257. Л. 4–5)

 

 

[717] Вера Александровна Жуковская (1885–1956) — племянница ученого-механика Н. Е. Жуковского, автор сборников рассказов «Марена» (Киев, 1914) и «Вишневая ветка» (М., 1918), повести «Сестра Варенька» (М., 1916); интересовалась нетрадиционными формами религиозного сознания, оставила воспоминания о Распутине (опубликованы: Российский архив. Вып. II, III. М., 1992. С. 252–317). Подробнее см. о ней: Эткинд А. Хлыст: (Секты, литература и революция). М., 1998. С. 522–528.

 

[718] Жуковская В. Письмо Ф. Сологубу от 7 февраля 1915 г. // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 265.

 

[719] См.: Баран X. Федор Сологуб и критики // Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993. С. 234–263.

 

[720] Станкевич А. Суд над Сологубом // Южный край. 1909. № 2621. 25 февраля.

 

[721] Анна Мар (псевд.; наст, имя и фамилия Анна Яковлевна Бровар; 1887–1917) — прозаик, журналист. Подробно о судьбе романа см.: Грачева А. М. «Жизнетворчество» Анны Мар // Лица: Биографический альманах. Вып. 7. М.; СПб., 1996. С. 56–76.

 

[722] Сологуб Ф. Письмо Анне Мар от 4 июня 1916 г. // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. Ед. хр. 9.

 

[723] Например, в лекции «Искусство наших дней» Сологуб отмечал: «Толпа, захотевшая не только хлеба, но и зрелищ, уже готова отдать свою душу искусству» (Сологуб Ф. Искусство наших дней // Русская мысль. 1915. № 12. С. 47).

 

[724] Измайлов А. Загадка сфинкса // Измайлов А. Литературный Олимп. М., 1911. С. 324.

 

[725] Эрберг К.  (К. А. Сюннерберг ). Воспоминания. Указ. изд. С. 142.

 

[726] Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1979. С. 398.

 

[727] Гиппиус В. В. Суровый мечтатель // ИРЛИ. Ф. 77. Ед. хр. 165.

 

[728] Сологуб Ф. Собр. соч.: В 20 т. СПб., 1914. Т. XVII. С. 173. Е. З. Гонзаго-Павличинской посвящены также стихотворения Сологуба «Провинциалочка восторженная…» (11 апреля 1913 г.), «Слова так странно не рифмуют…» (11 апреля 1913 г.); впервые: Сологуб Ф. Собр. соч. Указ. изд. Т. XVII. С. 153, 175. Подробнее об истории отношений Е. З. Гонзаго-Павличинской с Сологубом и Ан. Н. Чеботаревской см.: Письма Ю. Н. Верховского к Федору Сологубу и Ан. Н. Чеботаревской / Публ. Т. В. Мисникевич // Русская литература. 2003. № 2. С. 123–136.

 

[729] ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 192.

 

[730] Васильева З. Письмо Ф. Сологубу от 15 августа 1927 г. // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 117.

 

[731] Цитата из рассказа Сологуба «Жало смерти» (впервые: Новый путь. 1903. № 9).

 

[732] Отрывок из монолога Сони из IV действия пьесы Чехова «Дядя Ваня» (1896).

 

[733] Имеется в виду сборник рассказов Сологуба «Жало смерти» (М.: Скорпион, 1904).

 

[734] В архиве Сологуба сохранилось 7 писем Е. Г. Брандт за 1905–1906 гг. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 88); читательница делилась с Сологубом впечатлением от его сборников «Стихи. Книга 1» (СПб., 1896), «Тени. Рассказы и стихи» (СПб., 1896), «Собрание стихов. Книги III–IV (1897–1903 гг.)» (М.: Скорпион, 1904), «Книга сказок» (М.: Гриф, 1905), «Родине. Стихи. Книга V» (СПб., 1906); романа «Тяжелые сны» (отдельное издание: СПб., 1896).

 

[735] Имеется в виду эпизод сватовства Володина к Надежде Адаменко: «Предложение Володина казалось ей смешною дерзостью» («Мелкий бес», глава XV).

 

[736] В романе «Мелкий бес» Людмила говорит о своей любви к Саше: «Я вовсе не так его люблю, как вы думаете. Любить мальчика лучше, чем влюбиться в какую-нибудь пошлую физиономию с усиками. Я его невинно люблю» (глава XVII).

 

[737] Возможно, обыгрываются строки из стихотворений Сологуба: «Сердце сказки просит // И не хочет были» («Ветер тучи носит…» 13 мая 1902 г.; впервые: Факелы. Кн. 1. СПб., 1906. С. 19), «Змий, царящий над вселенною,// Весь в огне, безумно злой» («Змий, царящий над вселенною…» 18 июня 1902 г.; впервые: Золотое руно. 1906. № 6. С. 26), «Безумная и страшная земля, // Неистощим твой дикий холод» («Безумием окована земля…» 19 июня 1902 г.; впервые: Альманах книгоиздательства «Гриф». М., 1905. С. 57).

 

[738] «Отравленный сад» — рассказ Сологуба, впервые опубликованный в журнале «Бодрое слово» (1908. № 1. Октябрь); тема рассказа заимствована из новеллы американского писателя Н. Готорна (1804–1864) «Дочь Раппачини».

 

[739] Возможно, имеется в виду стихотворение «На меня ползли туманы // Заколдованного дня…» (10 февраля 1897 г.; впервые: Север. 1897. № 40. С. 1251).

 

[740] В архиве Сологуба сохранилось 40 писем и 24 телеграммы Ан. Н. Чеботаревской за 1907–1916 гг., адресованных ему (Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 937); они были присоединены к фонду Сологуба в 2001 г.

 

[741] Речь идет о сборнике Сологуба «Истлевающие личины. Книга рассказов» (М.: Гриф, 1907), в который вошли рассказы «Дикий Бог», «Чудо отрока Лина», «Соединяющий души», «Призывающий зверя», «Два Готика», «В плену», «Тело и душа», «Маленький человек», «Рождественский мальчик».

 

[742] Вероятно, речь идет о лекции А. Белого «Настоящее и будущее русской литературы», состоявшейся 17 января 1909 г. в Петербурге в зале Тенишевского училища.

 

[743] Цитата из стихотворения Сологуба «Маленькие кусочки счастья, не взял ли я вас от жизни…» (6 июня 1904 г.; впервые: Русское слово. 1907. № 232. 10 октября).

 

[744] Роман Сологуба «Мелкий бес» публиковался в 1905 г. в журнале «Вопросы жизни» (№ 6–11), публикация не была доведена до конца (отсутствуют последние главы — с XXV по XXXII); отдельное издание: СПб.: Шиповник, 1907.

 

[745] В архиве Сологуба сохранилось 5 писем Ю. Дроздовой за 1908–1915 гг., а также тетрадь с ее стихами (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 243; Оп. 7. Ед. хр. 15).

 

[746] Роман Сологуба «Творимая легенда» под названием «Навьи чары» впервые был опубликован в Литературно-художественном альманахе издательства «Шиповник»: Кн. III (СПб., 1907. С. 189–305); Кн. 7 (СПб., 1908. С. 155–242), Кн. 10 (СПб., 1909. С. 115–272).

 

[747] Ср.:

 

«Тени колышутся, толпятся в углах, шевелятся за киотом и лепечут что-то тайное. Безнадежная тоска в их лепете, неизъяснимая грусть в их медленно-зыбких колыханиях. Мать встает, бледная, с широкими, странными глазами, и колеблется на ослабевших ногах. Тихо идет она к Володе. Тени обступают ее, мягко шуршат за ее спиною, ползут у ее ног, падают, легкие, как паутина, к ней на плечи и, заглядывая в ее широкие глаза, лепечут непонятное».

(Ф. Сологуб «Тени»)

 

 

[748] Имеются в виду «тихие мальчики», живущие в усадьбе Триродова в романе Сологуба «Творимая легенда»:

 

«Тихо подбежал бледный мальчик. Быстро глянул на сестер ясными, но слишком спокойными, словно неживыми глазами. Елисавете показался странным склад его бледных губ. Какое-то неподвижно-скорбное выражение таилось в уголках его губ».

(Часть первая. Капли крови. Глава первая)

 

 

[749] Неточная цитата из стихотворения А. Блока «О доблестях, о подвигах, о славе…» (30 декабря 1908 г.).

 

[750] Неточная цитата из стихотворения З. Гиппиус «Песня» («Окно мое высоко над землею…», 1893 г.).

 

[751] Сологуб неоднократно отказывался сообщить биографические сведения для печати. В «Книге о русских поэтах последнего десятилетия» (Под ред. М. Гофмана. СПб.; М., 1909) была помещена заметка Сологуба:

 

«Я с большим удовольствием исполнил бы всякую вашу просьбу, но это ваше желание не могу исполнить. Моя биография никому не нужна. Биография писателя должна идти только после основательного внимания критики и публики к его сочинениям. Пока этого нет».

(С. 240)

 

 

[752] В архиве Сологуба сохранилось 18 писем Е. Гонзаго-Павличинской к нему за 1913–1925 гг., ее переписка с Ан. Н. Чеботаревской за 1913–1915 гг. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед хр. 192; Оп. 5. Ед. хр. 4, 86).

 

[753] Речь идет о лекции Сологуба «Искусство наших дней», состоявшейся в Минске 4 марта 1913 г.

 

[754] По-видимому, корреспондентка Сологуба отождествляет себя с героиней его рассказа «Красота» (1898):

 

«С людьми Елене было тягостно — люди говорят неправду, льстят, волнуются, выражают свои чувства преувеличенным и неприятным способом. <…> Радостна была для Елены обнаженная красота ее нежного тела…»

 

 

[755] «Читательница» пересказывает эпизод из романа «Творимая легенда»:

 

«Кончилось и купанье сестер. Вышли они обе сразу, и не сговариваясь, из отрадно-прохладной, глубинной воды на землю, в воздух, на земное подножие неба, к жарким лобзаниям тяжело и медленно вздымающегося Змия».

(Часть первая. Капли крови. Глава первая)

 

 

[756] Алексей Михайлович Яновский — заведующий редакциями газет «Минский голос» и «Северо-западная копейка»; корреспондент газеты «Русское слово» в Минской губернии; занимался организацией лекции Сологуба «Искусство наших дней» в Минске.

 

[757] Цитата из стихотворения Сологуба «В поле не видно ни зги…» (18 мая 1897 г.; впервые: Нива: Ежемесячные литературные приложения. 1897. № 7. С. 491).

 

[758] «Читательница» явно сопоставляет себя с Лидией Ротштейн, героиней рассказа «Красногубая гостья» (1909):

 

«Лицо чрезвычайно бледное. Волосы черные. <…> Стройная, длинная, вся в изысканно-черном, она стояла так тихо и спокойно, как неживая».

 

 

[759] 15 ноября 1913 г. в Москве состоялась лекция Сологуба «Искусство наших дней».

 

[760] Цитата из стихотворения Сологуба «Меня печаль заворожила…» (28 июня 1900 г.; впервые: Новое дело. 1902. № 7. С. 58).

 

[761] Цитата из стихотворения Сологуба «Ветер тучи носит…» (23 мая 1902 г.; впервые: Факелы. Кн. 1. СПб., 1906. С. 19).

 

[762] Образ из «сказочки» Сологуба «Плененная смерть» (впервые: Живописное обозрение. 1898. № 42. 18 июля).

 

[763] Цитата из стихотворения Сологуба «Для чего этой тленною жизнью болеть…» (24 апреля 1894 г.; впервые: Наблюдатель. 1896. № 8. С. 145).

 

[764] В апреле 1913 г. Сологуб выступал в Тифлисе с лекцией «Искусство наших дней».

 

[765] Лилит — в иудейской демонологии ночной злой дух, обычно женского пола, выступает в роли суккуба, который овладевает мужчинами против их воли; персонаж апокрифических сказаний, Эдемская дева, созданная Богом из глины первая жена Адама, отвергнутая им; в Библии упоминается как «ночное привидение» (Ис. 34, 14); у Сологуба, как правило, прекрасная («лунная») Лилит наделена чертами вечноженственного неземного начала, в отличие от грубой плотской Евы — например, образ Лилит в пьесе «Заложники жизни» (1912), в рассказе «Красногубая гостья» (1909) и др.

 

[766] Лекция Сологуба «Искусство наших дней» состоялась в Саратове 3 февраля 1914 г.

 

[767] Речь идет об издании: Сологуб Ф. Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Сирин, 1913.

 

[768] София Ивановна Гржибовская (Гржибовская-Железняк; 1874-?) — писательница; первая публ.: «Русское богатство». 1898. № 12; печаталась в «Русской мысли» (1908. № 7 — рассказ «Сказки»), в московских газетах «Курьер», «Руль», «Современное слово», «Русские ведомости», в саратовских газетах «Приволжский край», «Саратовский вестник», «Саратовский листок»; выпустила сборник «Рассказы» (Саратов, 1910); в 1929 г. жила в Саратове (РНБ. Ф. 103. Ед. хр. 52).

 

[769] Перефразированное стихотворение Сологуба «Только будь всегда простою…» (11 апреля 1913 г.; впервые: Нива. 1913. № 42. 19 октября. С. 833).

 

[770] Неточная цитата из стихотворения Сологуба «Ты не бойся, что темно…» (14 июля 1902 г.; впервые: Новый путь. 1904. № 11. С. 40).

 

[771] Возможно, корреспондентка присутствовала на Первом Общедоступном вечере героического искусства, состоявшемся 19 декабря 1915 г. в зале Тенишевского училища.

 

[772] Татьяна Константиновна Домашевская — литератор; печатала стихи и рассказы в 1917 г. в «Страде» и «Огоньке».

 

[773] За подписью Л. Д. Лидия Вуколовна Дорошевская (1879-?; в 1910 г. получила диплом врача-окулиста) после лекции Сологуба «Искусство наших дней», прочитанной в Петербурге 13 ноября 1914 г., послала ему стихотворение:

 

Как в орхидеях таинственно-сказочных,

Бледно-усталых, порывисто-красочных

Странное есть обаянье:

Тайны манящей дыханье —

Так Ваша бледность лица,

Жуткая блесклость свинца

В Ваших глазах выраженье,

Вялые Ваши движенья —

Все необычной полно красоты.

Невыявленных намеков мечты,

Прелесть греха и порока

Скрыты в Вас где-то глубоко…

Ах, знаю я, — на вершинах

Духа и в сердца глубинах,

Где все — изломы, и срывы, и взлеты, —

Лишь там загадочно-странны красоты…

Вы ж, как созвучное их выраженье…

Всех необычностей в Вас воплощенье:

Сердце — холодное; яркость — идей,

Жажда экстаза; душа — орхидей.

 

(ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 241)

[774] Вероятно, корреспондентка имеет в виду А. Блока.

 

[775] Имеется в виду вечер «Поэты — воинам» в пользу Лазарета деятелей искусств, состоявшийся в Петербурге 28 марта 1915 г. В вечере принимали участие А. Блок, А. Ахматова, И. Северянин, Ф. Сологуб.

 

[776] 6 февраля 1915 г. в Большом зале Петроградской консерватории состоялся литературно-музыкальный вечер в пользу Еврейского комитета помощи жертвам войны.

 

[777] Евгения Юлиановна Бак — переводчица, дочь Юлиана Борисовича Бака (1860–1908) — инженера путей сообщения, крупнейшего акционера Ревель-ского машиностроительного завода; издателя газет «Новости», «Речь», еженедельника «Петербургская жизнь» и др. См. о нем: Л.П. Ю. Б. Бак: (Некролог) // Слово. 1908. № 435. 19 апреля / 2 мая). С. 4; Ю. Б. Бак: (Некролог) // Речь. 1908. № 93. 19 апреля / 2 мая). С. 1. В архиве Сологуба сохранилось шуточное стихотворение, посвященное Ю. Б. Баку:

 

Давай денег смело,

Бак, Бак!

Будет твое дело —

Табак.

 

Февраля 1905

В библиотеке Сологуба сохранилась переведенная с нем. яз. Евг. Бак кн.: Гослар Г. Современная Америка. Л.; М.: Петроград, 1925 — с дарств. надписью Евг. Бак: «Федору Сологубу от переводчицы, которую, еще в ее гимназические годы, он ободрил на „стихотворном пути“ и навсегда вдохновил своей музой» // Библиотека Ф. Сологуба: (Описание) / Сост. Н. Н. Шаталина (ИРЛИ. На правах рукописи).

 

[778] Об А. Мар см. вступит. статью к наст. публ.

 

[779] Крафт-Эбинг Рихард (1840–1902) — крупнейший немецкий психиатр 2-й пол XIX в.

 

[780] Имеется в виду издание: Сологуб Ф. Собр. соч.: В 12 т. СПб.: Сирин, 1913.

 

[781] В романе «Мелкий бес» Людмила признается Саше: «Люблю красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое тело» (Гл. XXVI).

 

[782] Вступительная статья, подготовка текста и примечания М. Павловой.

 

[783] Письма («дневники») Т. Н. Гиппиус к З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковскому и Д. В. Философову за 1906–1913 гг. хранятся в Центре Русской Культуры Амхерста (США) и составляют обширный комплекс эпистолярных материалов в составе архива Мережковских: Box 2. Folders 9–15. В настоящее время подготавливается их отдельное издание.

 

[784] Евгений Павлович Иванов (1879–1942) — литератор, друг А. А. Блока и Л. Д. Блок; Иоаганнес (Ганс) фон Гюнтер (1886–1973) — немецкий поэт, переводчик.

 

[785] Гиппиус Т. Н. Письма к З. Н. Гиппиус // Amherst Center for Russian Culture. Merezhovsky’s Papers. Box 2. Folder 22. В дальнейшем все материалы, хранящиеся в этом архиве, цитируются с указанием коробки и папки. Краткий биографический очерк о Т. Н. Гиппиус см.: Гречишкин С. С., Лавров А. В. А. А. Блок. Письма к Т. Н. Гиппиус // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 209–217; см. также: Филиппов Б. Всплывшее в памяти // Новый журнал. 1988. № 171. С. 246–255; Мантейфель С. Воспоминания о сестрах Гиппиус // Чело (Новгород). 2000. № 1. С. 38–46.

 

[786] По другим данным, А. Гиппиус родилась в 1872 году. В письме к З. Гиппиус от 21 октября 1923 г. из Сербии она сообщала: «Год моего рождения 1875. (В сербском паспорте нечаянно написали 79, но это, я думаю, не имеет значения.)» (А. Н. Гиппиус. Письма к З. Н. Гиппиус. 1921–1932 // Box 2. Folder 10–15).

 

[787] Box 2. Folder 24.

 

[788] Box 2. Folder 26.

 

[789] Крафт-Эбинг P. Половая психопатия: (с обращением особого внимания на извращения полового чувства). М.: Республика, 1996. С. 4.

 

[790] Крафт-Эбинг Р. Половая психопатия: Судебно-медицинский очерк для врачей и юристов. СПб., <1906>. С. 15–16.

 

[791] Злобин В. Тяжелая душа. Вашингтон, 1970. С. 33.

 

[792] См. об этом в нашей публикации: «Распоясанные письма» В. В. Розанова // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 67–71.

 

[793] Box 2. Folder 33.

 

[794] Из письма З. Гиппиус к В. Розанову от 6 марта 1908 г. // Там же. С. 71.

 

[795] Обстоятельства отъезда Мережковских из России и продолжительного пребывания в Париже (1906–1908) подробно изложены в работе: Соболев А. Л.  Мережковские в Париже: (1906–1908) // Лица: Биографический альманах. Вып. 1. М.; СПб., 1992. С. 319–371; см. также: Павлова М. Мученики великого религиозного процесса// Мережковский Д., Гиппиус З., Философов Д. Царь и революция. М., 1999. С. 7–54 (Исследования по истории русской мысли. Т. 4).

 

[796] Amherst Center for Russian Culture. Merezhovsky’s Papers. Box 6.

 

[797] О «церкви» Мережковских см.: Гиппиус З.  О Бывшем // Возрождение (Париж). 1970. № 218. С. 57–75; № 219. С. 52–70; № 220. С. 53–75 (Публ. Т. Пахмусс); в предисловии Т. Пахмусс к публикации писем З. Гиппиус к Д. Философову в кн.: Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action: Selected Correspondence of Zinaida Hippius. Из переписки З. Н. Гиппиус. Munchen, 1972. С. 59–60 (в книге опубликован также Молитвенник Мережковских: С. 714–770); Пахмусс Т. А. Страницы из прошлого: Переписка З. Н. Гиппиус, Д. В. Философова и близких к ним в «Главном» // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1997. М., 1998. С. 70–114.

 

[798] Серафима Павловна Ремизова (урожд. Довгелло; 1876–1943) — жена писателя А. М. Ремизова; краткий очерк истории отношений С. П. Ремизовой и З. Н. Гиппиус см.: Lampl Horst. Zinaida Hippius an S. P. Renizova-Dovgello // Wienner Slawistischer Almanach. 1978. Bd. 1.

 

[799] Box 2. Folder 17.

 

[800] В материалах к биографии А. Белый вспоминал о своем приобщении в январе 1905 г. к «Главному»:

 

«Они приняли меня на свои тайные моления; их малая община имела свои молитвы, общие; было 2 чина; 1-х: чин ежедневной вечерней молитвы; и 2-х: чин служб: этот чин совершался приблизительно раз в 2 недели, по „четвергам“; во время этого чина совершалась трапеза за столом, на котором были поставлены плоды и вино; горели светильники; на Мережковском и Философове были одеты широкие, пурпурные ленты, напоминающие епитрахили».

(Лавров А. В. Комментарии // Андрей Белый о Блоке: Воспоминания. Статьи, дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997. С. 533)

 

 

[801] Эротическая концепция З. Гиппиус наиболее обстоятельно изложена в ее статьях: «Влюбленность» (впервые: Новый путь. 1904. № 3. С. 180–192; в сборнике ее статей: Литературный дневник: 1899–1907. СПб., 1908), «Зверебог» (Образование. 1908. № 8. Отд. III. С. 17–27); «О любви» (впервые: Последние Новости (Париж). 1925. № 1579, 18 июня. С. 2–3; № 1585, 25 июня. С. 2–3; № 1591, 2 июля. С. 2–3), «Арифметика любви» (впервые: Числа (Париж). 1931. № 5. С. 153–161), а так же в ее интимном дневнике «Contes d’amour» (Возрождение (Париж). 1969. № 211. С. 25–47; № 212. С. 39–78; Публ. Т. Пахмусс).

 

[802] В. В. Розанов о ближних и дальних: (Пометы к письмам корреспондентов) / Вступит. статья, публ. и коммент. А. В. Ломоносова // Литературоведческий журнал. 2000. № 13/14. Ч. 1. С. 90.

 

[803] «Распоясанные письма» В. В. Розанова / Публ. М. Павловой // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 67.

 

[804] Box 2. Folder 23.

 

[805] Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову // Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. C. 651.

 

[806] В. В. Розанов о ближних и дальних… Указ. изд. С. 91.

 

[807] Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову / Temira Pachmuss. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. C. 652.

 

[808] Box 2. Folder 24.

 

[809] Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову / Temira Pachmuss. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. C. 659.

 

[810] Box 8. Folder 20.

 

[811] В «Contes d’amour» З. Гиппиус вспоминала:

 

«Началась близость с того, что я у Розанова спросила Карташева, писал ли он когда-нибудь стихи, и он на другой день прислал мне ужасающие стихи десятилетнего лавочника, которые я послала ему назад, обстоятельно разбранив. Вскоре он стал писать прилично».

(Возрождение (Париж). 1969. № 211. С. 25–47; № 212. С. 46)

 

 

[812] Box 2. Folder 27.

 

[813] Поликсена Сергеевна Соловьева (псевдоним — Allegro; 1867–1924; поэтесса и детская писательница, совместно с Н. И. Манасеиной издавала журнал «Тропинка»; дочь С. М. Соловьева), близкая приятельница З. Н. Гиппиус.

 

[814] Box 3. Folder 18.

 

[815] Цит. по: Соболев А. Л. Мережковские в Париже: (1906–1908) // Указ. изд. С. 334.

 

[816] Box 2. Folder 23.

 

[817] См.: Крафт-Эбинг Р. Половая психопатия. Судебно-медицинский очерк для врачей и юристов. Указ. изд. С. 17–18.

 

[818] А. В. Гиппиус (урожд. Степанова) скончалась 10 октября 1903 г.

 

[819] Гиппиус Т. Н. «Асино письмо» // Box 8. Folder 2.

 

[820] Н. Бердяев был посвящен в «Главное», до своего отъезда в Париж Мережковские пытались ввести его в свою общину, но наткнулись на его сопротивление и осуждение их религиозной деятельности. См. об этом: Письма Николая Бердяева / Публ. В. Аллоя // Минувшее: Вып. 9. Paris, 1990. С. 297–298. Против религиозных идей Мережковского выступил также В. Ф. Эрн: Эрн В. Ф. Христианство и мир: Ответ Д. С. Мережковскому // Живая жизнь. 1907. № 1. 27 ноября. С. 15–16.

 

[821] История отношений А. Белого и Л. Д. Блок подробно прокомментирована в изданиях, подготовленных А. В. Лавровым: Андрей Белый. О Блоке: Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступит. статья, сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997; Андрей Белый. Александр Блок. Переписка: 1903–1919 / Публ., предисл. и коммент. А. В. Лаврова. М., 2001. Возможно, публикация «дневников» Таты добавит новые детали в этот сюжет.

 

[822] Подборку писем Т. Н. Гиппиус к А. Белому (1906–1907), в извлечениях см.: Блок в неизданной переписке и дневниках современников / Лит. наследство. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 3. М., 1982.

 

[823] Box 2. Folder 22.

 

[824] 19 марта 1906 г. Карташев сообщал Мережковским: «Переехал я 15-го. Читал, конечно. <…> В комнате у меня хорошо. Все нужное поместил. В простенке между окнами моя конторка. В простенке моя шифоньерка. На месте тахты Дмитрия Сергеевича (уже у Ремизовых) моя тахта, а над ней моя широкая, очень идущая к комнате „Scuoia d’Athene“ Raphael’я под электрическим рожком, далее в углу моя полка с книгами. <…> В день переезда была Серафима Павловна <Ремизова>. Собирались в моей комнате перед лампадкой, несмотря на присутствие Успенского. Я чувствую себя хорошо, как-то надеюсь» (Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову // Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. C. 650).

 

[825] Вероятно, словечко из «домашнего словаря» сестер Гиппиус для определения «декадентского» — бодлерианского идеала красоты. Ср.:

 

Красоту женщин он понимает, только когда она уже сильно увяла и худа, как скелет, когда она, говоря языком фруктовщиков, уже несколько перезрела. Сам он говорит в одном своем стихотворении:

 

…И твое сердце, испятнанное, как слишком спелая слива,

Уже готово, как и твое тело, для утонченной любви.

 

(Бурже П. Очерки современной психологии: Этюды о выдающихся писателях нашего времени, с приложением статьи о П. Бурже Жюля Леметра / Пер. Э. К. Ватсон. СПб., 1888. С. 42).

 

 

[826] Осип Дымов (наст, имя и фам. Иосиф Исидорович Перельман; 1878–1952) — прозаик, драматург, журналист; З. Гиппиус критиковала его как автора «пьес в аморальных тонах» (недатированное письмо 1907 г. В. Брюсову: Валерий Брюсов. М., 1976. С. 322. (Литературное наследство. Т. 85)). В 1905–1907 гг. был увлечен Т. Гиппиус.

 

[827] Валентин Александрович Тернавцев (1866–1940) — богослов, один из организаторов и деятельный участник Религиозно-философских собраний, чиновник особых поручений при обер-прокуроре Синода (с 1907 г.); Мережковские разделяли его хилиастические идеи Яркий портрет Тернавцева — блестящего и страстного проповедника идеи «нового религиозного сознания» дала З. Гиппиус в книге «Дмитрий Мережковский» (Париж, 1951. С. 94–103).

 

[828] Речь идет о «воскресенье» — собрании поэтов у Федора Сологуба (Федора Кузьмича Тетерникова, 1863–1927); в сезоны 1905/1906, 1906/1907 гг. Сологуб регулярно устраивал литературные чтения на своей квартире при Андреевском городском училище, в котором служил учителем-инспектором (Васильевский остров, 7-я линия, д. 20/2, угол Днепровского переулка). Татьяна и Наталья Гиппиус «воскресенья» Сологуба не посещали; см. его тетради, озаглавленные с записями о посещении разных лиц за 1906 и 1907 гг. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. Ед. хр. 81).

 

[829] На языке сестер Гиппиус; житейской, будничной, опошленной.

 

[830] В 1902–1905 гг. Карташев переживал глубокое чувство к З. Гиппиус; см. ее интимный дневник «Contes d’amour»: Указ. изд. С. 46–53.

 

[831] Небесноминдалъиица — живущая абстракциями и далекими от воплощения идеалами; одно из «домашних» слов сестер Гиппиус.

 

[832] Имеется в виду полуинтимная дружба Д. Мережковского с переводчицей и поэтессой, женой Н. М. Минского — Людмилой Николаевной Вилькиной (1873–1920). О романтических отношениях, установившихся между ними в 1905–1906 гг., см.: Письма Д. С. Мережковского к Л. Н. Вилькиной / Публ. В. Н. Быстрова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб., 1994. С. 209–252.

 

[833] Успенский Василий Васильевич (1876–1930) — приват-доцент (затем профессор) Петербургской Духовной академии; участник Религиозно-философских собраний. В 1902–1905 гг. испытывал романтическое увлечение З. Гиппиус (см. ее интимный дневник «Contes d’amour»: Указ. изд. С. 46–47); ему Гиппиус посвятила стихотворение «Иметь» (1905). Успенский входил в круг «посвященных» в «Главное», однако в «вечерях» не участвовал; в середине 1900-х гг. был увлечен Т. Гиппиус.

 

[834] Евгения Юдифовна Рапп (урожд. Трушева, ум. в I960) — сестра Лидии Юдифовны Бердяевой (урожд. Трушевой; 1889–1945).

 

[835] Имеется в виду — тармалама — плотная шелковая или полушелковая ткань.

 

[836] Татьяна Васильевна Розанова (1895–1975) — дочь писателя.

 

[837] 8 мая 1906 г. Карташев писал З. Гиппиус:

 

«Мучусь, ревную, не сплю и прихожу часто к безотрадному выводу, что надо бежать вон, бросить общую жизнь, забыть, не встречаться. Не с желанием изменить делу, но, конечно, с фактическим неучастием. Последствия грустные. Но сил моих нет выносить эту пытку сдирания с меня плоти и крови, т. е. лишения меня влюбленности и личной любви. Хорошо людям, прожившим жизнь, им, обладающим русалочьей породой, — прописывать рецепты вселенскому человечеству — бросить „глупую“ влюбленность, „глупую“ исключительно-личную любовь. Но мы — обыкновенные смертные — этого вместить не можем. <…> Итак, пусть вы — правы. Но это для себя, а не для нас. Я страдать не хочу, да и не должен».

(Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову // Temira Pachmuss. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. C. 653).

 

 

[838] Прозвище Евгения Павловича Иванова, принятое сестрами Гиппиус.

 

[839] Димочка — Д. В. Философов.

 

[840] Карамазовский «цыпленочек » — символ сладострастия и похотливости Федора Карамазова — героя романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (1879).

 

[841] Мережковские жили на даче в Заклинье под Лугой летом 1902 и 1903 гг.

 

[842] То есть Д. Философова.

 

[843] «Болотные старушки» — фантастические существа, наподобие «болотных чертеняток», «болотных попиков», «болотных полууродцев-полудухов» из альбома Т. Гиппиус «Kindish» («Детское»), Об альбомах см.: А. А. Блок. Письма к Т. Н. Гиппиус / Публ. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 210–211.

 

[844] В июле 1905 г. Т. Гиппиус в письме к А. Белому комментировала этот, часто употребляемый ею образ:

 

«<…> Слушайте Боря, слушайте и скажите мне — „правда“ ли здесь, или мое это — ощущение. Думала, кто в этом ближе мне? (нашла, что вы — вы закатам родной). Не объяснять вам буду. А вот как соединить в одно с Главным? Есть ли вообще 2-й закат? Помните, Боря, когда первый закат потухнет. Краски умрут, умирает он. Умер. Все тихо, а земля еще светится. Вдруг вам делается беспокойно, жутко. Вы ищете отчего, оглядываетесь. Вам кажется, что вы не один . И видите, что на землю легла тень — одна на всю землю. Глаза подымаете наверх. Вот разгадка: это второй закат !! Сердцу радостно и страшно. Выше запада — небо накаляется, просвечивает насквозь розовым светом (это не цвет). На земле нет теней , как от раскаленного металла нет тени. Одна тень на всем , земля потускнела и запаутинилась: прикрывается как может серым туманом разделения: земля темная, небо светлое. Разрыв. Временный. Это время переходное. Земля прикрывается, п.ч. это момент перехода — от смерти дневной жизни к возрастанию ночной. В природе. В это время все возможности открываются. Момент напряжения. Невыявленное в человеке заглядывает в омут, ищет, и те оттуда к человеку тянутся — жить хотят. Тогда все возможно. Двойная жизнь, двойная природа, двойной человек. Веселье до опьянения, яркое, до безвозвратности. <…> Потом 2-й закат выливается в первый, небо потухает, земля от этого светлеет. Делается спокойнее и мирнее. Я думаю, что на 2-м закате надо приобщиться природе, чтоб быть в ней со Христом. Чтоб слитной жить с весельем, а не созерцать величие ее в одинокой грусти. Войти в Лоно. Но не одному. Одному не войти. <…> Ночью — жизнь своя, человек, не пройдя через страх второго заката, — чужд ночи. <…> Кому родственны мои скитания по 2-м закатам? Никто не знает захвата на 2-м закате!!! Без него — ужас. Боря! Неужели это только мое. Нет 2-го заката? И нет правды в моих словах?!».

(РГБ. Ф. 25. Карт. 14. Ед. хр. 7. Л. 4–5 об)

 

 

[845] См.: Карташев А. В. Письма к Мережковским и Д. В. Философову // Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action… Op. cit. P. 649–707.

 

[846] Татьяна проводит параллель между собой и Философовым, подразумевая неудачную и трагическую попытку влюбленной З. Гиппиус соединиться с Философовым (в июле 1905 г. в Богдановском). Философов не смог ответить на ее чувство и чувственность, он писал ей:

 

«При страшном устремлении к тебе всем духом, всем существом своим, у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом. <…> Если рассуждать грубо, можно сказать, что такое чувство должен испытывать всякий человек, соединяющийся с другим без полового влечения».

(цит. по: Злобин В. А. Тяжелая душа. Вашингтон, 1970. С. 54 (глава «Гиппиус и Философов»)

 

 

[847] Французские физики супруги Пьер Кюри (1859–1906) и Мария Складовская-Кюри (1867–1934) — создатели учения о радиоактивности, в 1898 г. открыли полоний и радий, лауреаты Нобелевской премии 1903 г.

 

[848] Лето 1906 г. А. и Л. Д. Блок проводили в Шахматово. Стремление Л. Д. Блок повидаться с Татой, вероятно, было связано с обстоятельствами, о которых сохранилась запись М. А. Бекетовой (7 августа 1906, Шахматово):

 

«Завтра Сашура едет с Любой в Москву по делам своей книги, но, главное, объясняться с Борей. Дела дошли до того, что этот несчастный, потеряв всякую меру и смысл, пишет Любе вороха писем и грозит каким-то мщением, если она не позволит ему жить в Петербурге и видеться. С каждой почтой получается десяток страниц его чепухи, которую Люба принимала всерьез; сегодня же пришли обрывки бумаги в отдельных конвертах с угрозами. Решили ехать для решительного объяснения. <…> Люба в восторге от интересного приключения, ни малейшей жалости к Боре нет».

(Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1982. Кн. 3. С. 617–618. (Литературное наследство. Т. 92))

 

 

[849] Образ первого тома лирики А. Блока — «Стихи о Прекрасной Даме» (М.: Гриф, 1905), ставший символом возвышенного, отвлеченного, далекого от земного воплощения романтического идеала.

 

[850] Люся, героиня повести З. Гиппиус «Алый меч», вместе со своими друзьями Алексеем и Федором уходит в затвор, чтобы на личном опыте проверить возможность воплощения в жизни идеи тройственного соединения; сюжет повести имеет автобиографический подтекст. Повесть вошла в сборник З. Гиппиус «Алый меч. Четвертая книга рассказов» (СПб., 1906).

 

[851] Розанов вспоминает об этом вечере в Консерватории — концерте варшавских синагогальных певчих. См. запись «Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна Гиппиус» в публикации А. В. Ломоносова: В. В. Розанов о ближних и дальних… // Указ. изд. С. 91.

 

[852] Варвара Дмитриевна Розанова (урожд. Руднева, по первому мужу Бутягина; 1864–1923); «очень не любила Мережковских — до пугливости, до „едва сижу в одной комнате“…» (Розанов В. В. Уединенное. М., 1990. С. 295).

 

[853] Портреты трех сестер Гиппиус, записанные Розановым, см. в публикации А. В. Ломоносова: В. В. Розанов о ближних и дальних… // Указ. изд. С. 89–92.

 

[854] О характере отношений З. Гиппиус и Розанова в 1906–1908 гг. см. в нашей публикации: «Распоясанные письма» В. Розанова // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 67–71. См. также: Письма Д. С. Мережковского к В. В. Розанову: (1899–1908) / Публ., вступит. заметка и коммент. А. М. Ваховской // Российский литературоведческий журнал 1994. № 5/6. С. 234–251.

 

[855] Спасо-Преображенский собор на Преображенской площади (был виден из окон квартиры Мережковских (дом Мурузи) на Литейном пр., 25), построен в честь победы России над Турцией в 1828–1829 гг. (арх. В. П. Стасов).

 

[856] В 1905–1910 гг. Розанов вместе с семьей жил в Б. Казачьем переулке, д. 4, кв. 12.

 

[857] «Кабаненочек» — образ ночного инфернального существа, связанный с представлением Таты о втором закате: в письме к А. Белому она поясняла:

 

«Боря, вам не кажется, что свинья 2-закатное существо. „И бесы вошли в свиней“. „Не мечите бисера перед свиньями“… Помните Хома Брут в хлеву, рядом со свиньями. Помните „Сорочинскую ярмарку“? Помните кабаненочка розового, я рассказывала? Свинья всегда вниз смотрит».

(Письмо от 23 июля 1905 г.: РГБ. Ф. 25. Карт. 14. Ед. хр. 7. Л. 6)

 

 

[858] Савинова — однокурсница Т. Гиппиус по Высшей художественной школе при Академии художеств.

 

[859] Дарья Павловна Соколова — няня сестер Гиппиус, с 1900-х гг. жила у Мережковских, после их эмиграции в 1919 г. — с Татой и Натой, до смерти последней.

 

[860] Урия Гипп — герой романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» — отличался уродливой внешностью, пытался принудить к браку возлюбленную Дэвида — Агнессу.

 

[861] Ср. в мемуарной записи А. Белого:

 

«Л Д. мне объясняет, что Александр Александрович ей не муж; они не живут как муж и жена; она его любит братски, а меня — подлинно; всеми этими объяснениями она внушает мне мысль, что я должен ее развести с Александром Александровичем и на ней жениться».

(Цит. по: Лавров А. В. Комментарии // Андрей Белый о Блоке. Указ. изд. С. 542)

 

 

[862] Вероятно, отголоски увлечения Вяч. Иванова Сергеем Городецким, которое он переживал в 1906 г. (см.: Дневник Вячеслава Иванова / Публ. О. Дешарт // Иванов В. Собр. соч.: В 4 т. Брюссель, 1974. Т. 2. С. 744–754).

 

[863] Елизавета Антоновна Карташева — младшая сестра А. В. Карташева.

 

[864] Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал (1865–1907).

 

[865] Розанов зафиксировал впечатления о рисунках и скульптуре сестер Гиппиус в своей записи «Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна Гиппиус»:

 

«Тема скульптуры и живописи их была одна, кою можно назвать „порок“, „искушение“, „соблазн“, „разврат“; или конкретно: „Девочка и ее чудовище“. Почему „это два“, ответила какая-то из них мне на вопрос: это — одна и та же душа. Сюжет: девочка между 9 и 11 годами в лесу, в болоте, ночью, в утре, при заре, и к ней тянется гнусная старуха; иногда чудище, жаба, зверь, но вообщехимерического вида существа, с дьявольской улыбкой, с гнусным лицом, с отвратительными желаниями. „Дьявольская сцена“ — иначе не назовешь».

(Там же)

 

 

[866] Премьера пьес «Балаганчик» А. Блока и «Чудо Святого Антония» М. Метерлинка в постановке В. Э. Мейерхольда состоялась 30 декабря 1906 г. в театре В. Ф. Комиссаржевской. Ср. рассказ о премьере «Балаганчика»: Веригина В. П.  Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 424–429 (глава: «Балаганчик». Вечер «Бумажных дам»).

 

[867] Упоминаются: Константин Сергеевич Сомов (1869–1939) — живописец, график; Вальтер Федорович Нувель (1871–1949) — чиновник особых поручений канцелярии министерства императорского двора, один из руководителей «Мира искусства»; Лев Самойлович Бакст (нас. фам. Розенберг; 1866–1924) — живописец, график, член «Мира искусства», автор занавеса для «Балаганчика»; Поликсена Сергеевна Соловьева (псевд. — Allegro, 1867–1924) — поэтесса, детская писательница, ред. — изд. журнала «Тропинка» (совместное Н. И. Манасеиной). сестра B. C. Соловьева; Чуковский Корней Иванович (наст, имя — Николай Васильевич Корнейчуков; 1882–1969) — литературный критик, детский писатель, переводчик; Ольга Николаевна Чюмина (1864–1909) — поэтесса.

 

[868] Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух (урожд. Бекетова, в первом браке Блок; 1860–1923).

 

[869] Живописный портрет А. Блока работы Т. Гиппиус (1906); характеристику портрета см. в кн.: Долинский М. З. Искусство и Александр Блок. М., 1985. С. 250–252.

 

[870] 5 августа 1905 г. умер Пик — такса А. Н. Бекетова, после него появилась собака по кличке Крабб, принесенная в конце ноября 1906 г.; см.: Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1982. Кн. 3. С. 610, 617. (Литературное наследство. Т. 92). Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух (1860–1920) — с 1889 г. отчим А. Блока; с 1902 г. — полковник, в 1907–1911 гг. жил в Ревеле (Таллин) в качестве командующего 90-м Онежским пехотным полком.

 

[871] В период с конца сентября (выехал из Москвы 20 сентября) до конца ноября 1907 г. А. Белый находился в Мюнхене, пытаясь оправиться после мучительного разрыва с Л. Д. Блок, последовавшего в августе 1906 г. Ср.: «Вдруг получаю письмо от Д. С. Мережковского (из Парижа); он — входит в мое состоянье, зовет к ним; и — неожиданно: — уезжаю в Париж» (Белый А. Воспоминания о Блоке / Вступит. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М.: Автограф, 1997); имеются в виду письма Мережковского от 5 ноября и З. Гиппиус от 8 ноября 1906 г. (Указ. изд., коммент. 147). Белый приехал в Париж 1 декабря (н. ст.) 1906 г., возвратился из Парижа в Москву в конце февраля (ст. ст.) — начале марта (н. ст.) 1907 г.

 

[872] Е. А. Карташева.

 

[873] Дмитрий Иванович Абрамович (1883–1955) — окончил Волынскую духовную семинарию и Санкт-Петербургскую Духовную академию, с 1898 г. приват-доцент Духовной академии, с сентября 1905 г. по август 1909 г. — экстраординарный профессор по кафедре русского и церковнославянского языков, преподавал на Петербургских Высших курсах. Некролог: ТОДРЛ 1955. Т. XI. С. 506–510 (сост. И. П. Еремин). См. также о нем: Сорокин Владимир, протоиерей. Митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков) и его церковно-просветительская деятельность // Богословские труды: Сборник, посвященный 175-летию Ленинградской Духовной академии. М.: Московская Патриархия, 1986. С. 139 (примеч. 194; с портретом). Абрамович входил в круг «посвященных» в «Главное».

 

[874] В 1905 г. Карташев оставил преподавательскую деятельность в Духовной академии (занимал должность доцента по кафедре истории религии и церкви), преподавал на Петербургских Высших женских курсах по кафедре истории религии и церкви.

 

[875] Фотография, посланная из Мюнхена, сохранилась в архиве А. Блока: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 3. Ед. хр. 88. Л. 19.

 

[876] «Скорпионовщина» — от названия издательства «Скорпион» — здесь синоним декадентщины.

 

[877] Сергей Михайлович Соловьев (1885–1942) — поэт, прозаик, религиозный публицист, переводчик, сын М. В. Соловьева, племянник В. С. Соловьева; троюродный брат А. Блока. О мистическом триумвирате С. Соловьева, А. Блока и А. Белого в 1903–1905 гг. и восприятии ими Л. Д. Блок см.: Соловьев С. Воспоминания об Александре Блоке // Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. (Серия «Россия в мемуарах»). С. 381–407; Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 1.

 

[878] Сергей Николаевич Булгаков (1871–1944) — философ, богослов, экономист, критик.

 

[879] Имеется в виду Е. П. Иванов.

 

[880] Зинаида Афанасьевна Венгерова (1867–1941) — переводчица, критик и историк литературы; о взаимоотношениях Гиппиус и Венгеровой в 1897 г. и их переписке см.: Багно В. Е. «Красный» цикл писем Зинаиды Гиппиус к Зинаиде Венгеровой // Русская литература. 1998. № 1. С. 84–87.

 

[881] Мысли, не раз высказывавшиеся В. Розановым в статьях на восточные темы. См., например, главку «Семья и сожитие с животными» из его книги «Возрождающийся Египет» (Розанов В. В. Собр. соч. / Под общей ред. А. Н. Николюкина. М., 2002. Т. 14. С. 128–137. Т. Гиппиус оформляла выпуски его книги «Из восточных мотивов» (Вып. 1–3. Пг., 1916–1917).

 

[882] 24 января 1907 г. на «среде» у В. Иванова Н. Бердяев читал доклад «Декадентство и мистический реализм» — главу «Великий инквизитор» из будущей книги «Новое религиозное сознание и общественность» (СПб., 1907); с возражениями выступали В. Гофман и В. Иванов. Своим докладом Бердяев фактически заявил о разрыве с Мережковскими, отказался от своих прежних выступлений (см., напр.: О новом религиозном сознании // Вопросы жизни. 1905. № 9).

 

[883] В записи упоминаются присутствовавшие на «среде» у В. Иванова: поэт Виктор Викторович Гофман (1884–1911); под другим Гофманом имеется в виду Модест Людвигович Гофман (1887–1959) — поэт, историк литературы, пушкинист, также бывавший на «средах»; Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876–1921) — критик, переводчица, с 1908 г. жена Ф. Сологуба; Максимилиан Александрович Волошин (Кириенко-Волошин; 1877–1932) — поэт, художник, критик, переводчик; Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1967) — поэт, прозаик, критик; Ариадна Владимировна Тыркова (в первом браке — Борман, во втором — Вильямс; 1869–1962; псевд.: Вергежский) — журналистка, писательница; Сергей Константинович Маковский (1877–1962) — поэт, художественный критик, редактор журнала «Аполлон»; Николай Константинович Рерих (1874–1947) — художник, писатель, путешественник, археолог; Константин Александрович Эрберг (Сюннерберг; 1871–1942) — теоретик искусства, критик, поэт; Всеволод Эмильевич Мейерхольд (1874–1940) — режиссер, актер, театральный деятель.

 

[884] Зимой 1906 — весной 1907 г. А. Блок переживал бурное увлечение драматической артисткой Наталией Николаевной Волоховой (урожд. Анциферовой; 1878–1966), ставшей адресатом стихотворных циклов «Снежная маска» и «Фаина» (1907); Георгий Иванович Чулков (1879–1939) — прозаик, поэт, критик, ухаживал за Л. Д. Блок.

 

[885] Имеется в виду стихотворение «Ты пришла, Золотая царица…» (24 июля 1905) из первой книги стихов С. Городецкого «Ярь», вышедшей в декабре 1906 г. (на титульном листе — СПб., 1907).

 

[886] Валентина Андреевна Щеголева (урожд. Богуславская; 1878–1931) — актриса, жена историка литературы и революционного движения, пушкиниста Павла Елисеевича Щеголева (1877–1931).

 

[887] Подразумевается скандальная повесть Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «33 урода» (СПб.: Оры, 1907), написанная в форме дневника женщины и посвященная апологии лесбийской любви. Книга вышла из печати 16 января, 23 января 1907 г. была арестована по обвинению в безнравственности, вскоре арест был снят.

 

[888] Маргарита Васильевна Сабашникова (Волошина; 1882–1973) — художница, первая жена М. А. Волошина. Фра Филиппо Липпи (ок. 1406–1469) — итальянский живописец. В конце сентября 1906 г. Волошины сняли комнаты на Таврической, 25, в доме В. Иванова, на пятом этаже в художественной школе Е. Званцевой (квартира Ивановых — «башня» — на шестом этаже). После неудачной попытки В. Иванова и Л. Зиновьевой-Аннибал осуществить «духовно-душевно-телесный» союз с С. Городецким, они надеялись обрести его («Трое в плоть едину») в союзе с М. Сабашниковой. 10 ноября Сабашникова уехала в Мустамяки (в пансион мадам Ланг). О сложных взаимоотношениях между Сабашниковой, М. Волошиным, В. Ивановым и Л. Зиновьевой-Аннибал см.: Волошин М. А. История моей души / Сост. В. Купченко. М., 1999; Сабашникова М. Зеленая змея: (История одной жизни). М., 1993.

 

[889] Повесть Алексея Михайловича Ремизова «Что есть табак („Гоносиева повесть“)» написана на Святки в 1906 г. (опубликована в 1908 г. тиражом 25 экз.). См. приглашение Ремизовым от М. Кузмина: «Дорогие Серафима Павловна и Алексей, не хотите ли пожаловать сегодня вечером ко мне и Сомову, принеся „Табак“ в первой редакции и переделанный. Пожалуйста, придите. Надеюсь, что и Серафима Павловна придет. Искренно Ваш М. Кузмин». Ремизов отвечал ему в тот же день: «Пойдем на именины — сегодня Татин день. А после именин к Вам. Табак принесу» (тексты писем опубликованы в комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина в кн.: Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 506).

 

[890] Д. И. Менделеев скончался 20 января 1907 г.

 

[891] Краска для усов.

 

[892] Надежда Григорьевна Чулкова (урожд. Петрова, в первом браке Степанова; 1875–1961).

 

[893] Т. Гиппиус фиксирует перемену, произошедшую в окружении Блоков; ср. в воспоминаниях В. А. Зоргенфрея: «В 1907 году — га же квартира на Галерной, и лишь круг друзей несколько изменился. Театральный мир заявляет о себе. В столовой за чаем артистки театра Комиссаржевской В. П. Веригина, Н. Н. Волохова, В. Э. Мейерхольд, С. А. Ауслендер. Разговоры на театральные темы» (Зоргенфрей В. А. Александр Александрович Блок // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 19). Литературно-художественный кружок молодых образовался в 1906 г., первоначально собирался на квартирах, потом легализовался в помещении Санкт-Петербургского университета. Вероятно, Т. Гиппиус имеет в виду «Вечер искусства», устроенный «Кружком молодых» 1 февраля в Петербургском университете, на котором А. Блок читал драму «Незнакомка», а М. Кузмин исполнял «Куранты любви». «На вечере была куча народа <…> Духота невообразимая», — отметил 1 февраля в дневнике М. Кузмин (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 316).

 

[894] Имеется в виду «роман» Л. Д. Блок и Г. Чулкова, который развивался зимой — весной 1907 г. (параллельно влюбленности А. Блока в Н. Волохову) и не был тайной для родных Блока и его ближайшего литературного окружения.

 

[895] Ленсой Татьяна называла дачу, которую сестры и А. Карташев арендовали на Сиверской летом 1906 года.

 

[896] На «среде» у В. Иванова, состоявшейся 14 февраля, Волошин читал «Пути Эроса», в диспуте участвовали Н. Бердяев и В. Иванов; после диспута читали стихи, М. Кузмин играл на флейте, Сабашникова танцевала (Купченко В. Труды и дни Максимилиана Волошина: Летопись жизни и творчества. СПб., 2002. С. 174); Кузмин читал дневник (Кузмин М. Дневник: 1905–1907. Указ. изд. С. 322).

 

[897] Речь идет о книге: Бугров А. Православное учение о первородном грехе. Киев, 1904.

 

[898] Лето 1907 года Татьяна и Наталья Гиппиус проводили на Урале в семье двоюродного брата по матери — Василия Александровича Степанова (1873–1920; инженер, депутат 3-й и 4-й Государственных дум; в 1917 г. — товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства; после 1917 г. — в эмиграции, один из организаторов белого движения). В июле к ним присоединился Карташев, который приехал в Екатеринбург навестить родителей. В «дневниках» Таты содержатся подробные отчеты об их уральских впечатлениях, поездках, посещении рудников.

 

[899] Мать сестер Гиппиус (А. В. Гиппиус) была дочерью екатеринбургского полицмейстера В. Степанова.

 

[900] 15 января 1908 г. в зале Тенишевского училища А. Белый прочел лекцию «Искусство наших дней».

 

[901] 25 января 1908 г. в зале Тенишевского училища А. Белый прочел лекцию «Ф. Ницше и предвестники современности», в этот же день он уехал в Москву.

 

[902] Имеются в виду: Евгения Казимировна Герцык (1878–1944) — критик и переводчица, входила в ближайшее окружение Вяч. Иванова; а также ее сестра Аделаида Казимировна Герцык (в замужестве Жуковская; 1874–1925) — писательница и переводчица.

 

[903] Александр Сергеевич Глинка-Волжский (наст. фам. — Глинка, псевд. — Волжский; 1878–1940) — критик, историк литературы; печатал статьи в журнале Мережковских «Новый путь» (1903–1904) и затем в «Вопросах жизни» (1905).

 

[904] В феврале 1908 г. Л. Д. Блок приняла участие в гастрольной поездке труппы Мейерхольда по южным и западным городам; по окончании поездки с мая по август 1908 г. выступала в Боржоме и Тифлисе в труппе драматических артистов под управлением Р. А. Унгерна и Б. С. Неволина.

 

[905] Костюков Л. Великая страна. М., 2002. С. 9.

 

[906] Костюков Л. Великая страна. Указ. изд. С. 255, 258.

 

[907] Там же. С. 259.

 

[908] Там же. С. 255, 263.

 

[909] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5. Образование бессознательного (1957/1958) / Пер. А. Черноглазова. М., 2002. С. 53.

 

[910] Bell D. The coming of post-industrial society: a venture in social forecasting. New York, 1973. P. 127.

 

[911] Бодрийяр Ж. Соблазн / Пер. с франц. А. Гараджи. М., 2000. С. 157, 158–159.

 

[912] «Искушение… — состояние искушаемого, само дело, предмет, чем искушают или что искушает; пора, время, срок, когда кто искушается; испытания, дознание наделе, соблазн, прельщение. Искус — опыт, проба, попытка». См. подробнее: Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1999. Т. 2. С. 52; Фасмер М.  Этимологический словарь русского языка: В 4 т. М., 2003. Т. 2. С. 431–432.

 

[913] Бодрийяр Ж. Соблазн. Указ. изд. С. 31.

 

[914] Розанов В. В. Мимолетное // Розанов В. В. Собр. соч. / Под общей ред. А. Н. Николюкина. М., 1994. С. 14.

 

[915] См., например: Salzinger L. A maid by any other name: the transformation of «dirty work» by Central American immigrants // Ethnography unbound: power and resistance in the modern metropolis / Eds. by M. Burawoy et al. Berkeley, 1991; Millennial capitalism and the culture of neoliberalism / Eds. By J. Comaroff and J. Comaroff. Durham, 2001; Hardt М., Negri A. Empire. Cambridge, 2000; Coronil F. The magical state: nature, money, and modernity in Venezuela Chicago, 1997; Globalization / Ed. by A. Appadurai. Durham, 2001.

 

[916] Politics of sexuality: identity, gender, citizenship / Eds. by T. Carver, V. Mottier. London, 1998; Identity politics in the women’s movement / Ed by B. Ryan. New York, 2001; Rimmerman C. A. From identity to politics: the lesbian and gay movements in the United States. Philadelphia, 2002; Bayard de Volo L. Mothers of heroes and martyrs: gender identity politics in Nicaragua 1979–1999. Baltimore, 2001; Brown W.  States of injury: power and freedom in late modernity. Princeton, 1995.

 

[917] См., например: Здравомыслова E., Темкина А. Российская трансформация и сексуальная жизнь // В поисках сексуальности: Сб. статей / Под ред. Е. Здравомысловой и А. Темкиной. СПб., 2002. С. 9.

 

[918] Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности // Фрейд З. Основной инстинкт / Сост., предисл. П. С. Гуревича. М., 1997. С. 15–122. См. подробнее: Ушакин С. Поле пола: в центре и по краям // Вопросы философии. 1999. № 5. С. 71–85.

 

[919] Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности… Указ. изд. С. 19 (курсив мой. — С.У. ).

 

[920] См., например: Appadurai A.  Consumption, duration and history // Appadurai A. Modernity at large: cultural dimensions of globalization. Minneapolis, 2000. P. 66–88; Gay P. Pleasure wars. The bourgeois experience: Victoria to Freud. New York, 1998.

 

[921] Фуко М. Использование удовольствий. Введение // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности / Пер. С. Табачниковой. М., 1996. С. 273.

 

[922] См., например: Stoler A. L. Race and the education of desire: Foucault’s History of Sexuality and the colonial order of things. Durham, 1995; Sexual knowledge, sexual science: The history of attitudes to sexuality / Eds. by R. Porter, M. Teich. Cambridge, 1994; Boscagli M. Eye on the flesh: fashions of masculinity on the early twentieth century. New York, 1996.

 

[923] Подробнее см.: Foucault M. The use of pleasure. History of sexuality. Vol. 2. New York, 1990; см. также: Certeau M. de, Giard L., Mayol P. The practice of everyday life. Vol. 2. Minneapolis, 1998; Bourdieu P. Distinction: a social critique of the judgment of taste. Cambridge, 1984.

 

[924] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… Указ. изд. С. 292.

 

[925] См.: Kristeva J. Revolution in poetic language. New York, 1984. Ch.l; Kristeva J. New maladies of the soul. New York, 1995. P. 103–114.

 

[926] Лакан Ж. Телевидение. М., 2000. С. 17.

 

[927] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… Указ. изд. С. 468.

 

[928] Там же. С. 393.

 

[929] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… Указ. изд. С. 470.

 

[930] Подробнее см.: Усманова А. Репрезентация как присвоение: к проблеме существования Другого в дискурсе // Топос. 2001. № 1 (4). С. 50–66.

 

[931] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… Указ. изд. С. 575. Ср. у Л. Шестова:

 

«Идея хаоса пугает людей, ибо почему-то предполагается, что при хаосе, при отсутствии порядка, нельзя жить. Иначе говоря, на место хаоса подставляется не совсем, с нашей точки зрения, удачный космос, то есть все же некоторый порядок, исключающий возможность жизни…. Хаос вовсе не есть ограниченная возможность, а есть нечто прямо противоположное: т. е. возможность неограниченная».

(Шестов Л. Дерзновения и покорности // Шестов Л. Сочинения: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 233)

 

 

[932] См.: Жижек С. Страсти реального, страсти видимости // Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / Пер. А. Смирного. М., 2002. С. 17–18.

 

[933] Подробнее на эту тему см.: Лакан Ж. Семинары. Кн. 2: «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. (1954/1955) / Пер. С. Черноглазова. М., 1999. С. 249–394; Butler J. The subject of desire: Hegelian reflections in twentieth-century France. New York, 1999; Copjec J. Read my desire: Lacan against the historicists. Cambridge, 1994; Fetman S. Jacques Lacan and the adventure of insight: psychoanalysis in contemporary culture. Cambridge, 1987; Kristeva J. Desire in language: a semiotic approach to literature and art. New York, 1980; Gaze and voice as love objects / Eds. by R. Salecl, S. Žižek. Durham, 1996; Žižek S. Looking awry: An introduction to Jacques Lacan through popular culture. Cambridge, 1991; Žižek S. Organs without bodies: on Deleuze and consequences. New York, 2004.

 

[934] См., например: Батлер Дж. Психика власти. Теории субъекции / Пер. З. Баблояна. Харьков; СПб., 2002; Потолок пола: Сб. статей / Под ред. Т. Барчуновой. Новосибирск, 1998; Женщина не существует: современные исследования полового различия / Под ред. И. Аристарховой. Сыктывкар, 1999; Женщина и визуальные знаки / Под общей ред. А. Альчук. М., 2000; Ярская-Смирнова Е.  Одежда для Адама и Евы: очерки гендерных исследований. М., 2001; Забужко О. Полевые исследования украинского секса. М., 2001; Гендерный конфликт и его репрезентация в культуре: Мужчина глазами женщин. Екатеринбург, 2001; Гендерные истории Восточной Европы / Под ред. Е. Гаповой, А. Усмановой, А. Пето. Минск, 2002; О муже(N)ственности: Сб. статей / Сост. С. Ушакин. М., 2002; В поисках сексуальности: Сб. статей / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб., 2002; Кон И. Мужское тело в истории культуры. М., 2004.

 

[935] Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения // Фрейд З. Основной инстинкт… Указ. изд. С. 204.

 

[936] Silverman К. Male subjectivity at the margins. New York, 1992. P. 55.

 

[937] Goux J.-J. Symbolic economies after Marx and Freud / Trans, by J. Gage. Ithaca, 1990; дискуссию о роли символического порядка в постсоветской ситуации см.: Oushakine S. In the state of post-soviet aphasia: Symbolic development in contemporary Russia // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52 (6).

 

[938] Rauch A. Post-traumatic hermeneutic: Melancholia in the wake of trauma // Diacritics. 1998. Vol. 28. № 4. P. 113.

 

[939] Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. М., 2000. С. 10.

 

[940] Шестов Л. Преодоление самоочевидностей: (К столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского) // Шестов Л. Сочинения… Указ. изд. Т. 2. С. 25–97.

 

[941] Žižek S. Tarrying with the negative: Kant, Hegel, and the critique of ideology. Durham, 1993. P. 232.

 

[942] Подробнее о травме дифференциации см.: Bass A. Difference and disavowal: The trauma of Eros. Stanford, 2000.

 

[943] Розанов В. Люди лунного света: Метафизика христианства // Розанов В. В. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 44.

 

[944] Об образе роковой женщины в переломные этапы истории см., например: Салецл Р. (Из)вращения любви и ненависти. М., 1999. Гл. 2–3; Creed В. The monstrous-feminine: film, feminism, psychoanalysis. London, 1993; Petro P. Joyless street: women and melodramatic representation in Weimar Germany. Princeton, 1989; Doane M. A. Femmes fatales: feminism, film theory, and psychoanalysis. New York, 1991; Keesey P. Vamps: an illustrated history of the femme fatale. San Francisco, 1997; Oushakine S. The fatal splitting: symbolizing anxiety in post-soviet Russia // Ethnos. 2001. Vol. 66(3). P. 291–319.

 

[945] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… Указ. изд. С. 286.

 

[946] Там же.

 

[947] Лакан Ж. Семинары. Кн. 5… С. 87.

 

[948] Подробный анализ взаимосвязи извращения и творчества см.: Chasseguet-Smirgel J. Aestheticism, creation and perversion // Chasseguet-Smirgel J. Creativity and perversion. New York, 1984. P. 89–100.

 

[949] Cm.: Hirshey G. Pink Cadillacs, little red Corvettes, paradise by the dashboard light // Rolling Stone. 2000. 11 May.

 

[950] Williams R. Toward 2000. London, 1983. P. 188–199; Carrabine E., Longhurst B. Consuming car: anticipation, use and meaning in contemporary youth culture // The Sociological Review. 2000. Vol. 50. P. 181–196; см. также: Shelter М., Urry J.  Mobile transformation of «public» and «private» life // Theory, Culture and Society. 2003. Vol. 20. P. 107–125.

 

[951] Об «автомобильности» как черте современности см.: Shelter М., Urry J.  The city and the car // International Journal of Urban and Regional Research. 2000. Vol. 24. P. 737–738.

 

[952] См.: Car cultures / Ed. by D. Miller. Oxford, 2001.

 

[953] Подробнее о паранойе как механизме реакции на социальную нестабильность см., например: Mirowsky J., Ross С. Paranoia and the Structure of Powerlessness // American Sociological Review. 1983. Vol. 48 (2); Paranoia within reason: a casebook on conspiracy as explanation / Ed. by G. E. Marcus. Chicago, 1999.

 

[954] Дискуссию об «условиях возможности» см.: Качанов Ю. Начало социологии. М.; СПб, 2000. Гл. 4.

 

[955] Подробный анализ женского письма — от дневников и писем до автобиографий и воспоминаний см.: Савкина И. «Пишу себя…»: Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. Tampere, 2001.

 

Дата: 2018-09-13, просмотров: 127.