США накануне Гражданской войны (1861 — 1865)
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Верхушка северян жаждала экономической экспансии: свободных земель, свободной рабочей силы и свободного рынка, высоких протекционистских тарифов для производителей и создания национального банка Соединенных Штатов. Со всем этим не совпадали интересы рабовладельцев: они понимали, что при Линкольне и республиканцах продолжение их спокойной жизни и процветания станет невозможным.

Поэтому, когда Линкольн был избран, семь южных штатов вышли из состава Союза. Президент повел себя враждебно, попытавшись вновь овладеть федеральной базой Фортом Самтер в Южной Каролине, а к отделившимся присоединилось еще четыре штата. Конфедерация была сформирована. Началась Гражданская война.

В первой инаугурационной речи Линкольна, произнесенной в марте 1861 г., звучало стремление к примирению с Югом и отделившимися штатами: «… у меня нет никаких намерений прямо или косвенно вмешиваться в функционирование института рабства в тех штатах, где оно существует. Я считаю, что не имею законного права делать это, и не склонен делать это». В ходе продолжавшейся уже четыре месяца войне, когда находившийся в Миссури генерал Джон Фримонт объявил военное положение и заявил, что рабы, принадлежавшие хозяевам, которые оказывали сопротивление Соединенным Штатам, будут освобождены, президент отменил его приказ. Он очень хотел удержать в составе Союза сохранившие лояльность рабовладельческие штаты: Мэриленд, Кентукки, Миссури и Делавэр.

И только когда война стала более ожесточенной, когда возросло количество жертв, а стремление к победе усилилось, когда критика аболиционистов грозила обрушить стоявшую за Линкольном коалицию сил, он стал выступать против рабства. Р. Хофстедтер описывает это так: «Как чуткий барометр он регистрировал перемены давления, и когда давление со стороны радикалов усилилось, он тоже полевел». Уэнделл Филлипс говорил, что если Линкольн и был способен к росту, то «потому, что мы его поливали».

Расизм на Севере укоренился столь же глубоко, как и рабовладение на Юге, и понадобилась война, чтобы поколебать и то и другое. Черные в Нью-Йорке не имели права голоса, если не обладали имуществом стоимостью 250 долл. (такое ограничение по отношению к белым не применялось). Предложение об отмене этого ценза, поставленное на голосование в 1860 г., было отклонено при соотношении 2:1 (несмотря на то, что Линкольн победил в штате Нью-Йорк с преимуществом в 50 тыс. голосов). Фредерик Дуглас так комментировал это: «Считалось, что черный младенец избирательного права для негров был все еще слишком уродлив, для того чтобы быть выставленным напоказ в столь представительном собрании. Чернокожего запрятали подальше, как некоторые люди убирают с глаз долой своих обезображенных детей, когда приходят гости».

Уэнделл Филлипс при всем критическом отношении к Линкольну признавал, что с его избранием открываются новые возможности. Выступая в бостонском храме Тремонт на следующий день после выборов, Филлипс сказал:

 

 

Если телеграф нас не обманывает, то впервые в истории рабы выбрали президента Соединенных Штатов… Не аболиционист и едва ли противник рабства, мистер Линкольн согласился представлять анти-рабовладельческие идеи. Пешка в политической шахматной партии, он ценен именно своей позицией, и мы можем разменять его на коня, слона или ферзя, а потом очистить доску. (Аплодисменты.)

 

 

Консерваторы из бостонского высшего общества хотели примирения с Югом. Вскоре после избрания Линкольна они напали на собрание аболиционистов в том же самом храме Тремонт и требовали пойти на уступки в отношениях с южанами в «интересах коммерции, промышленности и сельского хозяйства».

Даже после того как началась война, витавший в Конгрессе дух проявился в резолюции, принятой летом 1861 г. всего при нескольких голосах «против»: «… эта война не ведется… ни в коей мере в целях… низвержения или влияния на права сформировавшихся институтов этих штатов, но… ради сохранения Союза».

Аболиционисты активизировали свою кампанию. В 1861–1862 гг. петиции об отмене рабства поступали в Конгресс непрерывным потоком.

В мае 1862 г. У. Филлипс говорил: «Возможно, Авраам Линкольн этого и не хотел, но не мог предотвратить; возможно, нация этого не желала, но и нация не смогла это прекратить. Мне нет дела до того, чего человек хочет или желает; негр — это камешек, застрявший в зубчатом колесе, и машина не заработает, если его не вытащить».

В июле Конгресс принял Закон о конфискации, который позволял освобождать рабов, принадлежавших тем, кто выступал против Соединенных Штатов. Но он не проводился в жизнь генералами Армии Союза, а Линкольн смотрел на это сквозь пальцы. У. Л. Гаррисон называл политику президента «спотыкающейся, уступчивой, уклончивой, нерешительной, слабой и затуманенной», а У. Филлипс говорил, что Линкольн — «первоклассный второсортный человек».

Переписка между президентом и редактором нью-йоркской газеты «Трибюн» Горасом Грили в августе 1862 г. давала возможность высказать свои точки зрения. Грили писал:

 

 

Уважаемый сэр. Не хотелось бы быть назойливым, поскольку Вы уже наверняка знаете сами, но огромное число тех, кто ликовал, когда Вы были избраны президентом… жестоко разочарованы и глубоко огорчены в связи с той политикой, которой Вы, создается впечатление, придерживаетесь в отношении рабов, принадлежащих мятежникам.

… Мы требуем от Вас, как от первого слуги Республики, ИСПОЛНЯТЬ ЗАКОНЫ, так как это Ваша особая и первостепенная обязанность.

… Мы полагаем, что Вы странным и угрожающим образом пренебрегаете своими обязанностями… в отношении обеспечения освобождения рабов в соответствии с новым Законом о конфискации…

Мы полагаем, что Вы находитесь под чрезмерным влиянием советников… некоторых политиков из пограничных рабовладельческих штатов.

 

 

Грили ссылался на практическую необходимость победы в войне. «У нас на Юге должны быть чернокожие разведчики, проводники, шпионы, повара, извозчики, землекопы и лесорубы, вне зависимости от того, позволим ли мы им сражаться на нашей стороне или нет… Я умоляю Вас проявить искреннюю и недвусмысленную верность законам этой страны».

Линкольн уже продемонстрировал свое отношение, оказавшись не в состоянии отменить приказ одного из своих командиров, генерала Генри Хэллека, который запретил беглым рабам вступать в ряды своей армии. Теперь он отвечал Г. Грили:

 

 

Уважаемый сэр… я не хочу, чтобы у кого-либо оставались сомнения.

… Моя главная цель в этой борьбе — сохранение Союза, а не сохранение или уничтожение рабства. Если бы я мог сохранить Союз, не освободив ни одного раба, я бы сделал это; если бы для его сохранения потребовалось освободить всех невольников, я бы пошел на это; и если бы я смог достигнуть своей цели, освободив часть рабов, но других оставив в рабстве, я бы тоже это сделал. То, что я делаю по отношению к рабству и к расе цветных, я делаю потому, что считаю, что это поможет сохранить Союз, а то, что я запрещаю, я запрещаю потому, что полагаю, что это не может помочь сохранить Союз… Здесь я заявил о своей цели, соответствующей моим представлениям о моих официальных обязанностях, но я не намереваюсь менять своего личного стремления, о котором говорил ранее, к тому, чтобы все люди во всем мире могли быть свободными. Искренне Ваш. А. Линкольн.

 

 

Итак, президент разграничивал свое «личное стремление» и свои «официальные обязанности».

Когда в сентябре 1862 г. Линкольн выпустил предварительный текст Прокламации об освобождении, это было тактическим шагом, предоставляющим Югу четыре месяца на то, чтобы прекратить мятеж, так как в ее тексте содержалась угроза освободить рабов, в случае если сопротивление продолжится, и обещание оставить без изменений систему рабовладения в штатах, которые примкнут к Северу:

 

 

Что в 1-й день января в год от Рождества Христова 1863 все лица, содержащиеся как рабы на территории любого штата или определенной части штата, население которого находится в состоянии мятежа против Соединенных Штатов, отныне и навечно объявляются свободными.

 

 

Таким образом, когда Прокламация об освобождении была опубликована 1 января 1863 г., она объявила свободными невольников в тех областях, которые все еще сопротивлялись Союзу (все они подробно перечислены), и ничего не говорила о рабах, находившихся за пределами территорий, занятых Армией Союза. Как выразился Р. Хофстедтер, в Прокламации «было столько же морального величия, сколько в документе о фрахте». Газета «Лондон спектейтор» обобщала: «Основная идея не в том, что один человек не может на законных основаниях владеть другим, а в том, что он не может владеть в случае нелояльности Соединенным Штатам».

При всех своих ограничениях Прокламация об освобождении придала новую силу движению за отмену рабства. К лету 1864 г. было собрано и отправлено в Конгресс 400 тыс. подписей под требованием принятия законодательства о ликвидации невольничества. Это было беспрецедентным событием в истории страны. В апреле того же года сенат принял 13-ю Поправку к Конституции США, провозгласившую отмену рабства, а в январе 1865 г. за ним последовала и палата представителей.

В связи с Прокламацией в Армию Союза начали принимать черных. И чем больше цветных участвовало в боевых действиях, тем сильнее казалось, будто борьба ведется за их освобождение. Чем больше страданий выпадало на долю белых, тем сильнее становилось их чувство обиды, особенно среди белой бедноты на Севере, которую забирали в армию по призыву в соответствии с законом, позволявшим богатым освободиться от несения воинской службы после уплаты 300 долл. И когда в 1863 г. вспыхнули бунты против призыва, а также волнения озлобленных белых в городах на Севере страны, объектом ненависти восставших стали не богачи, находившиеся где-то далеко, а чернокожие, которые оказывались рядом. Это была оргия смерти и насилия. Черный житель Детройта описывал, что видел: толпа с бочонками пива на повозках, вооруженная дубинами и кирпичами, прошествовала через весь город, нападая на чернокожих мужчин, женщин и детей. Он слышал, как один человек произнес: «Если нам приходится погибать за негров, то в этом городе мы перебьем их всех до одного».

Гражданская война была на тот момент самой кровавой в истории человечества: потери в 600 тыс. убитыми с обеих сторон при населении в 30 млн человек равносильны тому, как если бы в Соединенных Штатах в 1978 г. при населении 250 млн погибло 5 млн человек. По мере того как сражения становились все более ожесточенными, высились горы трупов и усталость от войны нарастала, пребывание около 4 млн негров на Юге являлось все большей помехой для южан и расширяло возможности для северян. У. Дюбуа в книге «Черная Реконструкция» указывал:

 

 

… в руках этих рабов была огромная сила. Просто перестав работать, они могли поставить Конфедерацию перед угрозой голода. Переходя на сторону федеральных войск, они показывали сомневающимся северянам легкий путь своего применения, но одновременно лишали врагов Севера возможности использовать [черных рабов] в том же качестве…

Именно этот выбор из двух зол привел к тому, что Ли внезапно сдался. Либо Юг должен был договориться со своими рабами, освободить их, направить на борьбу против Севера и с этого момента никогда не относиться к ним как к невольникам, либо следовало сдаться, полагая, что после войны северяне должны помочь сохранить рабство, как это было и ранее.

 

 

Социолог и антрополог Дж. Равик описывает положение чернокожих до и во времена Гражданской войны:

 

 

Рабы прошли путь от запуганных существ, оказавшихся в кругу чужаков, который включал в себя и других таких же невольников, не приходившихся им родственниками, не говоривших на их языке, не понимавших их обычаев и привычек, до событий, которые У. Дюбуа охарактеризовал однажды как всеобщую забастовку, в ходе которой тысячи рабов покинули плантации, лишив Юг возможности снабжать свою армию.

 

 

Чернокожие женщины играли во время войны важную роль, особенно ближе к концу военных действий. С. Трут, легендарная бывшая рабыня, активистка движения за права женщин, занималась набором негров в Армию Союза. Тем же занималась Жозефина Сен-Пьер Раффин из Бостона. Г. Табмен совершала рейды на плантации, возглавляя военные отряды белых и черных, и в ходе одной операции освободила 750 рабов. Женщины следовали за цветными полками, которые росли по мере того, как Армия Союза двигалась по южным штатам, помогая своим мужьям, претерпевая все тяготы длительных военных маршей-бросков, во время которых умирало много детей. Они разделили судьбу солдат, когда в апреле 1864 г. в Форте Пиллоу (Кентукки) конфедераты устроили жестокую бойню, уничтожив сдавшихся в плен солдат-северян — белых и цветных, а также женщин и детей, находившихся в лагере неподалеку.

Иногда утверждается, что доказательством принятия чернокожими рабства является тот факт, что во время Гражданской войны, когда представилась возможность бежать, большинство невольников оставались на плантациях. На самом деле сбежало около 0,5 млн человек — практически каждый пятый, — и это много, если принимать во внимание все сложности, связанные с тем, что было непонятно, куда идти и как дальше жить.

Владелец огромной плантации, раскинувшейся на территориях Южной Каролины и Джорджии, писал в 1862 г.: «Эта война научила нас тому, что неграм нельзя оказывать никакого доверия. Слишком во многих случаях те, кого мы уважали больше других, покидали нас первыми». В том же году лейтенант Армии Конфедерации, некоторое время занимавший пост мэра города Саванна (Джорджия), писал: «Я глубоко опечален известиями о том, что негры до сих пор продолжают перебегать на сторону врага».

Священник из штата Миссисипи сообщал осенью 1862 г.: «Приехав, я был удивлен, узнав, что все или многие наши негры сбежали к янки прошлой ночью… Кажется, все, за редкими исключениями, уйдут к ним. Наверняка это относится к Элизе и ее семье. Она не скрывает своих мыслей и демонстрирует их, ведя себя высокомерно и оскорбительным образом».

Женщина, жившая на плантации, писала в своем дневнике в январе 1865 г.:

 

 

На плантации никто не работает, большинство делает что хочет. Многие слуги доказали свою преданность, а другие — свою лживость и неповиновение властям и ограничениям… Среди них царит настоящая анархия и дух бунтарства. Они сделались непримиримыми антагонистами своих владельцев, всякого управления и контроля… Практически все дома покинуты слугами, и с большинства плантаций они ушли все сразу.

 

 

В том же, 1865 г. некий плантатор из Южной Каролины писал в нью-йоркской газете «Трибюн», что

 

 

поведение негров во время последнего кризиса в наших делах убедило меня в том, что мы все пребывали в заблуждении… Мне казалось, будто эти люди довольны, счастливы и привязаны к своим хозяевам.

Но ход событий и собственные рассуждения вынудили меня изменить эту точку зрения… Если они [рабы] были довольны, счастливы и привязаны к своим хозяевам, то почему покинули их в трудный момент и убежали к врагам, которых совсем не знали, оставив своих, возможно, очень хороших хозяев, которых они знали с младенчества?

 

 

Ю. Дженовезе отмечает, что война не привела к всеобщему восстанию рабов, но: «В графстве Лафайет (Миссисипи) невольники ответили на Прокламацию об освобождении изгнанием надсмотрщиков и разделом между собой земли и орудий». Г. Аптекер пишет о заговоре негров в Арканзасе в 1861 г. с целью расправы над поработителями. В том же году в Кентукки чернокожие поджигали дома и амбары, а в Нью-Касле, по газетным сообщениям, рабы прошествовали через весь город, «распевая политические песни и выкрикивая лозунги в поддержку Линкольна».

После обнародования Прокламации об освобождении черный официант из города Ричмонд (Виргиния) был арестован за то, что возглавлял «заговор рабов», в то время как в Язу-Сити (Миссисипи) невольники сожгли здание суда и 14 домов.

Были и особенно интересные случаи: Роберт Смоллс (в дальнейшем ставший конгрессменом от Южной Каролины) и другие чернокожие захватили пароход «Плэнтер» и, пройдя сквозь огонь ружей конфедератов, доставили это судно в распоряжение военного флота Союза.

Большинство рабов не подчинялись, но и не бунтовали. Они продолжали работать, выжидая, что будет дальше. Когда предоставлялась возможность, невольники убегали и часто присоединялись к Армии Союза. Двести тысяч цветных числились в армии и военно-морском флоте, 38 тыс. из них было убито. Историк Дж. Макферсон пишет: «Без их помощи северяне никогда бы не выиграли войну столь быстро, а возможно, вообще не одержали бы в ней победу».

То, что происходило с неграми в Армии Союза и в городах на Севере страны во время войны, позволяет получить некоторое представление о том, насколько частичным было их освобождение, даже после полной победы над конфедератами. На солдат, находившихся в увольнительной в северных городах, совершались нападения, как это случилось в феврале 1864 г. в Зейнсвилле (Огайо), где раздавались крики: «Убей ниггера!» Чернокожих солдат использовали на самой тяжелой и грязной работе: они копали траншеи, тащили волоком бревна и пушки, грузили боеприпасы, выкапывали колодцы для армейских частей, состоявших из белых. Рядовой с белым цветом кожи получал 13 долл. в месяц, а негритянский солдат — 10.

Ближе к концу войны чернокожий сержант 3-го отдельного Южно-каролинского волонтерского полка Уильям Уокер привел свою роту к палатке капитана и приказал своим товарищам сложить оружие и уволиться с военной службы в знак протеста против того, что он считал нарушением контракта, а именно против неравной оплаты. Его отдали под трибунал и расстреляли за мятеж. В конце концов в 1864 г. Конгресс США принял новый закон, гарантировавший солдатам-неграм жалованье, равное тому, что получали белые.

В последний период войны Конфедерация пребывала в отчаянном положении, и некоторые ее лидеры предложили, чтобы рабов, которые все больше становились препятствием для дела Юга, начали призывать в армию, прибегать к их помощи и освобождать. В конце 1864 г. после серии поражений военный министр конфедератов Джуда Бенджамин писал редактору чарлстонской газеты: «… Хорошо известно, что генерал Ли, который обладает таким большим доверием народа, является убежденным сторонником того, чтобы негров использовали для нужд обороны и с этой целью отпускали на свободу, если необходимо…» Один генерал возмущался: «Если из невольников получатся хорошие солдаты, то вся наша теория о рабстве неверна».

В начале 1865 г. давление усилилось, и в марте президент Конфедерации Джефферсон Дэвис подписал Закон о солдате-негре, позволявший принимать рабов на воинскую службу в качестве солдат и освобождать их с согласия хозяев и правительств штатов. Но прежде чем проявились какие-либо существенные последствия принятия этого Закона, война окончилась.

Бывшие невольники, которых в 30-х годах XX в. проинтервьюировали в рамках Федерального писательского проекта, вспоминали об окончании военных действий. Сьюзи Мелтон рассказывала:

 

 

Я была маленькой девочкой лет десяти, когда мы услышали, что Линкольн собирается освободить ниггеров. Наша миссис сказала, что ничего подобного не будет. Потом солдат-янки сообщил кому-то в Уильямсберге, что Линкольн подписал освобождение. Это было зимой, по ночам стояли сильные холода, но все начали собираться уходить. Никому не было дела до миссис — все уходили к Армии Союза. И всю ночь ниггеры танцевали и пели прямо на холоде. На следующее утро, на рассвете, мы все тронулись в путь, взгромоздив на спины одеяла, одежду, горшки и сковородки, кур, потому что миссис сказала, что нам нельзя забрать лошадей или повозки. И когда солнце показалось из-за деревьев, ниггеры начали петь:

 

Солнце, ты остаешься здесь, а я ухожу,

Солнце, ты остаешься здесь, а я ухожу,

Солнце, ты остаешься здесь, а я ухожу,

Прощай, прощай, не скорби обо мне,

Даже с тобой я местами не поменяюсь,

Прощай, прощай, не скорби обо мне,

Ведь ты остаешься здесь, а я ухожу.

 

Анна Вудс сообщала:

 

 

Мы не очень долго пробыли там, в Техасе, до того, когда пришли солдаты и сказали нам, что мы свободны… Я помню одну женщину. Она запрыгнула на бочку и закричала. Потом она спрыгнула с криком. Она снова запрыгнула на бочку и опять что-то орала. И так она делала долго, просто запрыгивала на бочку и снова спрыгивала вниз.

 

 

Энни Мей Уэзерс говорила:

 

 

Я помню, как мой отец рассказывал, что, когда кто-то пришел и закричал: «Вы, ниггеры, наконец-то свободны», он уронил мотыгу и сказал не своим голосом: «Хвала Богу за это».

 

 

В архивах Федерального писательского проекта есть рассказ бывшей рабыни Фанни Берри:

 

 

Ниггеры кричали, хлопали в ладоши и пели! Повсюду с воплями носились дети! Все были счастливы. Шо тоже радовался, прибежал на кухню и кричал в окно:

«Мама, больше не надо готовить. Ты свободна! Ты свободна!»

Многие чернокожие понимали, что их статус после окончания войны невзирая на то, каково положение с юридической точки зрения, окажется в зависимости от возможности стать собственниками той земли, на которой они трудились, или же их вновь сделают полурабами, работающими для других. В 1863 г. черный житель Северной Каролины писал, что, «если исходить из строгого закона права и справедливости, то вся окружающая меня земля — это заповедное наследие американцев африканского происхождения, приобретенное неоценимым трудом наших предков в течение всей их жизни, полной слез и страданий, под плетьми и ярмом тирании».

 

 

Однако заброшенные плантации были сданы в наем их бывшим хозяевам или белым северянам. Одна газета для цветных писала: «Из рабов сделали крепостных, приковав их к земле… Эта и была та хваленая свобода, которую получили цветные из рук янки».

В соответствии с политикой, принятой Конгрессом и одобренной Линкольном, собственность, изъятая во время войны по Закону о конфискации от июля 1862 г., должна была быть возвращена наследникам хозяев-конфедератов. Доктор Джон Рок, чернокожий врач из Бостона, выступая на митинге, сказал: «К чему говорить о компенсации хозяевам? За что им положена компенсация? Что вы им должны? Что должны им рабы? Что должно им общество? Компенсации хозяевам?… Это рабам надо давать компенсации. Собственность Юга по праву является собственностью рабов…»

Под предлогом того, что не были выполнены налоговые обязательства, часть земли экспроприировали и продали с аукциона. Но лишь единицы среди чернокожих могли позволить себе такую покупку. На островах Си-Айлендс в Южной Каролине из 16 тыс. акров, выставленных на продажу в марте 1863 г., освобожденные рабы, сложив вместе все свои деньги, могли купить 2 тыс. акров, а все остальное приобрели инвесторы с Севера и спекулянты. Один из упомянутых черных с Си-Айлендс продиктовал письмо своей бывшей учительнице, на тот момент проживавшей в Филадельфии:

 

 

Моя дорогая юная миссис. Пожалуйста, моя миссис, скажи Линкуму [Линкольну], что мы хотим землю — ту самую, которая обильно полита потом, стекавшим с наших лиц и кровью, капавшей с наших спин.

… Мы бы купили все, что мы хотели, но они сделали участки слишком большими и вытеснили нас.

Сам масса Линкум сказал, чтобы мы брали свои участки и содержали их, засевали, а он будет следить, чтобы мы получили эти земли и каждому человеку досталось по 10 или 20 акров. Мы очень рады. Мы обозначили перечень земель, но, когда пришло время сева, эти комиссионеры продали белым людям лучшую землю. И где ж Линкум?

 

 

В начале 1865 г. генерал Уильям Шерман провел в Саванне (Джорджия), совещание с двадцатью чернокожими священниками и представителями церкви, большинство из которых составляли бывшие рабы. Во время этой встречи негры говорили о своих нуждах: «Наилучшим способом для нас позаботиться о самих себе будет владение землей, которую мы будем обрабатывать…» Четыре дня спустя Шерман выпустил Специальный боевой приказ № 15, в соответствии с которым вся южная береговая полоса шириной в 30 миль отводилась исключительно под поселения черных. Освободившиеся рабы могли обосноваться там, занимая не более 40 акров на семью. К июню 1865 г. 40 тыс. получивших свободу людей поселились на новых фермах. Но президент США Эндрю Джонсон в августе 1865 г. снова вернул эти земли владельцам-конфедератам, а чернокожих заставили их покинуть, в том числе и под угрозой штыков.

Бывший раб Томас Холл рассказывал участникам Федерального писательского проекта:

 

 

Линкольна почитают в качестве нашего освободителя, но разве он нас освободил? Он дал нам свободу, не дав ни единого шанса самостоятельно жить, и до сих пор мы должны зависеть от белых южан в вопросах работы, еды и одежды; он же, исходя из своей необходимости и потребностей, держал нас в состоянии крепостных, которое не многим лучше рабства.

 

 

В 1861 г. американское правительство вступило в борьбу с рабовладельческими штатами не ради того, чтобы положить конец рабству, но с целью сохранения огромной территории страны, ее рынка и ресурсов. Но для победы был нужен крестовый поход, и его энергия привела на общенациональную политическую сцену новые силы: чернокожих, желавших, чтобы их свобода обрела свое истинное значение, белых, будь то чиновники из Бюро освобожденных[96] или учителя на Си-Айлендс, а то и «саквояжники»[97], движимые или стремлениями к гуманизму, или личными амбициями. Все они так или иначе были озабочены вопросами расового равноправия. К тому же в рамках Республиканской партии существовал мощный стимул к сохранению контроля над федеральной властью с учетом перспективы того, что голоса черного населения Юга помогут осуществлению этих планов. Бизнесмены-северяне, видевшие для себя выгоду в политике республиканцев, в течение некоторого времени были согласны с таким положением.

Результатом явился непродолжительный период после окончания Гражданской войны, во время которого негры из южных штатов стали голосовать и избирались в законодательные собрания штатов и в Конгресс США, когда на Юге вводилось бесплатное и совместное для представителей разных рас государственное образование. Была выстроена законодательная база. Тринадцатая Поправка к Конституции страны объявила рабство вне закона: «В Соединенных Штатах или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должно существовать ни рабство, ни подневольное услужение, кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление, за которое лицо было надлежащим образом осуждено». Четырнадцатая Поправка аннулировала довоенное решение по делу Дреда Скотта, объявив, что «все лица, родившиеся или натурализованные в Соединенных Штатах», являются гражданами страны. Она также явилась сильным доводом в пользу расового равноправия, существенно ограничившим «права штатов»:

 

 

Ни один штат не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии и льготы граждан Соединенных Штатов; равно как ни один штат не может лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры либо отказать какому-либо лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите закона.

 

 

В 15-й Поправке говорилось: «Право голоса граждан Соединенных Штатов не должно отрицаться или ограничиваться Соединенными Штатами или каким-либо штатом по признаку расы, цвета кожи либо в связи с прежним нахождением в подневольном услужении».

В конце 60-х — начале 70-х годов XIX в. Конгресс принял ряд законов, проникнутых тем же духом. Они объявляли преступным ущемление негров в их правах, требовали от представителей официальных властей контроля за исполнением таких законов, предоставляли чернокожим право вступать в договорные отношения и покупать собственность без какой-либо дискриминации. А в 1875 г. Закон о гражданских правах ликвидировал запрет на вход неграм в отели, театры, на железнодорожный транспорт и в другие общественные места.

При таком законодательстве, находясь под защитой Армии Союза в южных штатах, а также при помощи гражданской армии чиновников Бюро освобожденных, чернокожие Юга воспрянули, начали голосовать, сформировали политические организации и стали открыто выражать свое мнение по вопросам, представляющим для них интерес. Все это было весьма затруднительно в годы, когда у власти находился Эндрю Джонсон, который при Линкольне являлся вице-президентом, а после убийства последнего в конце войны стал президентом страны. Джонсон накладывал вето на законы, которые были направлены на помощь чернокожему населению; он облегчал возвращение в Союз штатов Конфедерации, не предоставляющих гарантий равных прав для негров. В годы его президентства эти штаты ввели в действие «черные кодексы», которые превратили освобожденных рабов в крепостных, по-прежнему трудившихся на плантациях. Например, штат Миссисипи в 1865 г. запретил этим людям арендовать или сдавать в аренду землю и предусматривал для них работу по трудовым контрактам, которые они не могли разорвать под страхом тюремного заключения. Он также давал судам право приговаривать чернокожих, не достигших 18 лет, — сирот или детей бедняков, — к принудительному труду, так называемому статусу подмастерья, наказывая тех, кто бежал.

Э. Джонсон вступал в отчаянные схватки с сенаторами и конгрессменами, которые в одних случаях из соображений справедливости, а в других — следуя политическому расчету поддерживали идеи равноправия и права голоса для бывших рабов. Противники президента в Конгрессе практически добились его импичмента в 1868 г., использовав в качестве предлога нарушение Джонсоном незначительного законодательного акта. Однако сенату не хватило одного голоса для того, чтобы набрать две трети голосов, необходимые для снятия его с поста президента. В ходе выборов 1868 г. с преимуществом в 300 тыс. голосов новым главой государства был избран республиканец Улисс Грант, которого поддержало 700 тыс. чернокожих, и таким образом Джонсон перестал быть препятствием. Теперь южные штаты могли вернуться в состав США, лишь одобрив новые Поправки к Конституции страны.

В то время как политики Севера действовали в своих интересах, черные жители Юга должны были постараться извлечь максимальную пользу из своего освобождения, несмотря на недостаток земли и ресурсов. Изучая жизнь негров в Алабаме в первые послевоенные годы, историк П. Колчин обнаружил, что они сразу начали отстаивать свою независимость, создавая собственные церкви, становясь политически активными, укрепляя родственные связи, стараясь дать своим детям образование. Колчин оспаривает утверждение некоторых исследователей относительно того, что рабство создало ментальность покорных «самбо». «Как только они получили свободу, эти, как мы полагали, зависимые, словно дети, негры начали действовать как независимые мужчины и женщины».

Теперь черных избирали в законодательные органы южных штатов, хотя нигде они не составляли большинства, за исключением нижней палаты легислатуры Южной Каролины. Масштабная пропагандистская кампания (та самая, которая продолжилась и в XX в. в американских школьных учебниках по истории) охватила Север и Юг. В ее ходе утверждалось, что чернокожие инертны, ленивы, нечисты на руку и мешают работе администраций южных штатов, когда находятся во властных органах. Без сомнения, коррупция существовала, но нельзя утверждать, будто черные изобрели политическое попустительство, особенно в условиях причудливого климата финансовых махинаций, распространившихся на Севере и Юге после Гражданской войны.

Действительно, государственный долг Южной Каролины, составлявший 7 млн долл. в 1865 г., в 1873 г. возрос до 29 млн долл., однако вновь избранная легислатура впервые в истории штата открыла бесплатные государственные школы. К 1876 г. в них обучалось не только 70 тыс. чернокожих детей, которые раньше не учились; 50 тыс. белых детей тоже пошли в школы, в то время как в 1860 г. белых школьников насчитывалось только 20 тыс. человек.

Участие негров в выборах в период после 1869 г. привело к тому, что двое чернокожих (Хайрам Ревеле и Бланш Брюс, оба от штата Миссисипи) стали сенаторами Конгресса США, а 20 человек — членами палаты представителей, включая восьмерых от Южной Каролины, четверых от Северной Каролины, троих от Алабамы, а также еще по одному от каждого штата, ранее входившего в Конфедерацию. (Этот список стал быстро сокращаться после 1876 г., и последний чернокожий покинул Конгресс в 1901 г.)

В XX в. ученый из Колумбийского университета Дж. Барджесс описывал Черную Реконструкцию следующим образом:

 

 

Вместо правительства из наиболее образованных и добродетельных членов общества, действовавших во благо тех, кем они управляют, существовало правительство из наиболее безграмотных и порочных представителей населения… Черная кожа означает принадлежность к расе людей, которые никогда не могли подчинить страсть рассудку и вследствие этого никогда не создавали никакой цивилизации.

 

 

В качестве контраргумента этим словам можно вспомнить лидеров послевоенного Юга. Например, Генри Макнил Тернер[98], который в 15 лет сбежал, являясь пеоном[99] на плантации в Южной Каролине, самостоятельно научился читать и писать, читал юридическую литературу, когда работал курьером в адвокатской конторе в Балтиморе, и книги по медицине, будучи разнорабочим при Балтиморской медицинской школе, служил капелланом в негритянском полку, а потом был избран в первое послевоенное законодательное собрание Джорджии. В 1868 г. легислатура этого штата проголосовала за исключение из своего состава всех черных — 2 сенаторов и 25 представителей. Тогда Тернер выступил с речью в палате представителей Джорджии (чернокожая аспирантка Университета Атланты позже сделала эту речь доступной для широкой публики):

 

 

Господин спикер… Я хотел бы, чтобы члены этой палаты поняли мою позицию. Я считаю себя членом этого собрания. Поэтому, сэр, я не буду ни вилять хвостом и раболепствовать перед какой-либо из сторон, ни умолять их о моих правах… Я здесь для того, чтобы потребовать соблюдения моих прав и чтобы метать гром и молнии в тех, кто осмелился преступить порог моего человеческого достоинства…

Сцена, разыгранная сегодня в палате, не имеет аналогов в мировой истории… Никогда еще в мире человек не представал перед лицом собрания, облеченного законодательными, юридическими или исполнительными функциями, обвиняемый в преступлении, которое заключается в том, что оттенок его кожи темнее, чем у остальных…. На это сподобился штат Джорджия, в середине XIX в. привлекший человека к суду и обвинивший его в деянии, в котором он повинен настолько же, насколько повинен он в том, что носит голову на плечах. Англосаксонская раса, сэр, воистину удивительна… Я не знал, что этой расе свойственны такая трусость или такое малодушие… Я заявляю вам, сэр, что это вопрос, который не исчезнет сегодня. Об этом событии потомки будут помнить вечно, пока солнце будет подниматься на небеса…

… нам говорят, что если черные хотят сказать, пусть делают это через белые рупоры, если черные хотят выразить свои чувства, то они должны быть фальшивыми и посланы через белых курьеров, которые скаламбурят, скажут двусмысленно и ускользнут столь же быстро, как качается маятник часов…

А главный вопрос, сэр, следующий: человек ли я? И если да, то я требую соблюдения прав человека…

Почему, сэр, мы хотя и не белые, но достигли многого? Здесь мы проложили путь цивилизации, мы построили вашу страну, мы работали на ваших полях, собирали ваш урожай на протяжении 250 лет! И что мы просим взамен? Разве мы просим расплатиться с нами за пот, пролитый для вас нашими отцами, за пролитые из-за вас слезы, за разбитые вами сердца, за безвременно прерванные жизни, за пролитую вами кровь? Разве мы требуем возмездия? Нет, мы считаем, пусть мертвые хоронят своих мертвецов, но мы просим сегодня соблюдения наших ПРАВ…

 

 

Когда негритянские дети пошли в школу, черные и белые учителя поощряли их к тому, чтобы учащиеся высказывали свои мысли и чувства свободно, иногда в форме вопросов и ответов. Вот архивные записи одной из школ Луисвилла (Кентукки):

 

 

Учитель: А теперь, дети, скажите, как вы думаете: белые люди лучше вас, потому что у них прямые волосы и белые лица?

Ученики: Нет, сэр.

Учитель: Да, они ничем не лучше, но они отличаются от нас, у них в руках большая власть, они сформировали это великое правительство, они контролируют эту огромную страну… А что делает их столь отличными от вас?

Ученики: Деньги!

Учитель: Да, но что дает им возможность получить эти деньги? Как они получают эти деньги?

Ученики: Они забирают у нас, они всех нас обкрадывают!

 

 

Восстанавливать послевоенный Юг помогали чернокожие женщины. Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер из Балтимора, которая с 13 лет сама зарабатывала себе на жизнь, работая сначала няней, а потом читая лекции на аболиционистскую тематику и собственные поэтические произведения, после войны выступала по всем южным штатам. Она была феминисткой, участницей съезда в защиту прав женщин в 1866 г. и одной из основательниц Национальной ассоциации цветных женщин[100]. В 90-х годах XIX в. Фрэнсис Харпер стала первой чернокожей писательницей, опубликовавшей роман («Айола Лерой, или Сумерки сгущаются»), В 1878 г. она рассказала, что ей довелось увидеть и услышать на Юге в последние годы:

 

 

Одна моя знакомая, которая живет в Южной Каролине и была вовлечена в миссионерскую деятельность, сообщает, что женщины являются оплотом семьи, что в штате две трети работ по промышленному огородничеству выполняется ими, что и в городах они усерднее мужчины… Когда мужчины теряют работу из-за своих политических убеждений, женщины стоят на их стороне и говорят: «Отстаивай свои принципы».

 

 

На протяжении всей борьбы за равные права для чернокожих некоторые негритянки выступали, заявляя о своем особом положении. Соджорнер Трут на митинге Американской ассоциации за равноправие[101] говорила:

 

 

Вопрос о предоставлении цветным мужчинам их прав многократно перемалывался, но ни слова не было сказано о правах цветных женщин, и если цветные мужчины получат свои права, а цветные женщины — нет, то, вот увидите, цветные мужчины останутся хозяевами своих женщин, и будет столь же худо, как и раньше. Поэтому я за то, чтобы продолжать, пока вопрос еще перемалывается, так как, если мы дождемся, когда все будет перемолото, окажется слишком трудно начинать заново…

Мне больше 80 лет, и мне уже пора на покой. Я провела 40 лет в рабстве и 40 лет на свободе, и мне бы еще 40 лет, чтобы добиться для всех равных прав. Я думаю, что нахожусь все еще с вами потому, что мне еще предстоит кое-что совершить; я думаю, что еще могу помочь разорвать цепи. В жизни я много трудилась, не меньше мужчин, но мне платили меньше. Я работала в поле и вязала снопы, присматривая за колыбелькой, а мужчины трудились не больше меня, однако получали вдвое больше… Мне кажется, я практически единственная цветная женщина, которая выступает в защиту прав цветных женщин. Я хочу, чтобы дело двигалось сейчас, когда лед уже дал трещину…

 

 

Были приняты Поправки к Конституции США и законы о расовом равноправии; чернокожие начали голосовать и избираться во властные органы. Но пока негры оставались зависимыми от привилегированных белых в вопросах получения работы и жизненно важных вещей, их голоса можно было купить или отобрать с помощью угроз применения силы. Поэтому законы, касающиеся равенства в правах, стали бесполезны. Пока Армия Союза, включая и полки цветных, оставалась на Юге, этот процесс был приостановлен. Однако устойчивое равновесие власти военных стало нарушаться.

Белая олигархия южных штатов использовала свои экономические возможности, для того чтобы создать Ку-клукс-клан[102] и другие террористические группы. Политики-северяне начали взвешивать, с одной стороны, преимущества от получения политической поддержки чернокожей бедноты, чье право голосовать и занимать государственные посты держалось исключительно на силе, а с другой — выгоду от создания более стабильной ситуации на Юге при возвращении к господству белых, согласившихся подчиняться республиканцам и законодательству в области бизнеса. Возврат чернокожих к положению, очень напоминавшему рабство, был лишь вопросом времени.

Насильственные действия начались буквально сразу после окончания войны. В мае 1866 г. в Мемфисе (Теннесси) разъяренные белые убили 46 негров, большинство из которых являлись ветеранами Армии Союза, а также двоих сочувствовавших им белых. Пять чернокожих женщин изнасиловали. Девяносто домов, 12 школ и 4 церкви были сожжены. Летом 1866 г. в Новом Орлеане во время другого антинегритянского бунта погибло 35 чернокожих и 3 белых.

Сара Сонг давала следующие показания перед комитетом Конгресса по расследованиям:

 

 

Вы были в рабстве?

Да, я была рабыней.

Что вы видели во время бунта?

Я видела, как они убили моего мужа. Это было ночью во вторник, между 10 и 11 часами. Ему выстрелили в голову, когда он больной лежал в кровати… Их было 20 или 30 человек… Они вошли в комнату… Затем один отошел и застрелил его… он находился от него на расстоянии не более одного ярда; он направил пистолет на его голову и выстрелил три раза… Потом один из них толкнул моего мужа ногой, а другой еще раз выстрелил в него, когда он упал… После того как он [муж] упал, он больше не говорил. Потом они убежали и больше не возвращались…

 

 

В конце 60-х — начале 70-х годов XIX в., когда Ку-клукс-клан начал организовывать налеты, линчевания, избиения и поджоги, число случаев проявления насилия существенно возросло. Только в одном штате Кентукки в период с 1867 по 1871 г., по сведениям Национального архивного управления, имели место 116 случаев проявления насилия. Вот примеры:

1. 14 ноября 1867 г. Банда побывала в Харродсберге в графстве Мерсер, чтобы освободить из тюрьмы человека по имени Робертсон…

5. 28 мая 1868 г. Сэм Дэвис повешен бандой в городе Харродсберге.

6. 12 июля 1868 г. Уильям Пирс повешен бандой в городе Кристиане.

7. 11 июля 1868 г. Дж. Роджер повешен бандой в городе Брадсфордвилле, графство Мартин… 10. Сайлас Вудфорд, 60 лет, сильно избит бандой в масках…

109. 14 января 1871 г. Негр убит Ку-клукс-кланом в графстве Хэй.

Чернокожий кузнец по имени Чарлз Колдуэлл, рожденный в рабстве, избранный в сенат легислатуры штата Миссисипи и известный белым как «пресловутый буйный негр», в 1868 г. был ранен сыном белого судьи из этого штата. Колдуэлл выстрелил в ответ и убил нападавшего. Сенатора судило жюри присяжных, состоявшее только из белых. Он настаивал на самообороне и был оправдан, став первым чернокожим, убившим белого человека в Миссисипи и оправданным в ходе судебного разбирательства. Однако в Рождество 1875 г. Колдуэлл был застрелен белой бандой. Это являлось знаком. Старые белые правители опять брали в свои руки политическую власть в штате и по всему Югу.

Когда в 70-х годах XIX в. проявление насилия со стороны белого населения стало все более распространенным, национальное правительство, даже при президенте У. Гранте, стало испытывать гораздо меньше энтузиазма по поводу защиты черных и, безусловно, не было готово вооружать их. Верховный суд сыграл роль гироскопа, направляя все остальные ветви власти обратно к гораздо более консервативному стилю управления, если они заходили слишком далеко. Суд начал трактовать 14-ю Поправку к Конституции США, принятую исключительно для обеспечения расового равноправия, таким образом, чтобы сделать ее недейственной для достижения поставленной в ней цели. В 1883 г. Закон о гражданских правах 1875 г., объявивший противозаконной дискриминацию негров в общественных местах, фактически был сведен на нет Верховным судом, который постановил: «Посягательство одного индивида на права другого индивида не является предметом Поправки». Суд объявил, что 14-я Поправка касается исключительно действий штатов: «Ни один штат не должен…»

Удивительное инакомыслие проявил член Верховного суда Джон Харлан (сам бывший некогда рабовладельцем в Кентукки), который написал, что существует конституционное оправдание запрещения дискриминации на личностном уровне. Он обратил внимание на то, что 13-я Поправка к Конституции США, отменившая рабство, касалась индивидуумов — владельцев плантаций, а не штатов. Потом этот член Суда привел довод о том, что дискриминация была признаком рабовладения, а следовательно, также противозаконна. Кроме того, Харлан обратил внимание на первую фразу 14-й Поправки, в которой говорится, что все люди, родившиеся в Соединенных Штатах, являются гражданами этой страны, а также на следующее положение Раздела 2 Статьи 4 Конституции: «Гражданам каждого штата предоставляются все привилегии и льготы граждан других штатов».

Дж. Харлан сражался с более мощной силой, чем логика или справедливость: настроения Верховного суда отражали интересы новой коалиции промышленников Севера и бизнесменов-плантаторов Юга. Кульминацией этих настроений стало решение по делу «Плесси против Фергюсона», принятое в 1896 г. и устанавливавшее, что на железных дорогах возможна сегрегация белых и негров, в случае если предоставляемые им условия одинаковы:

 

 

Целью Поправки, было, без сомнения, обеспечение абсолютного равенства двух рас перед лицом закона, но на самом деле она и не могла быть направлена на то, чтобы отменить различия по цвету кожи или на то, чтобы обеспечить социальное, в отличие от политического, равенство, либо на то, чтобы объединить две расы на неприемлемых для них условиях.

 

 

Харлан опять был не согласен: «Наша Конституция слепа к цвету кожи…»

То, что происходило, было абсолютно ясно и нашло наглядное подтверждение в 1877 г. В начале года президентские выборы, прошедшие в ноябре 1876 г., вызывали ожесточенную дискуссию. Кандидат от демократов Сэмюэл Тилден набрал 184 голоса выборщиков, и для победы ему был необходим еще один: у него оказалось на 250 тыс. больше голосов избирателей. Кандидат от республиканцев Разерфорд Хейс получил 166 голосов выборщиков. В трех штатах, обладавших 19 голосами выборщиков, подсчет еще не был произведен, и если бы Хейс получил их все, то набрал бы в сумме 185 голосов и стал бы президентом. Эту проблему и ухитрились решить руководители его избирательной кампании. Они пошли на уступки Демократической партии и белому населению Юга, включая соглашение о выводе из региона подразделений Армии Союза, которые являлись последним препятствием на пути восстановления прежнего господства белых.

Политические и экономические интересы Севера требовали наличия могущественных союзников и стабильности в преддверии национального кризиса. С 1873 г. страна находилась в состоянии экономической депрессии, и к 1877 г. начались фермерские и рабочие волнения. Как пишет К. Ванн Вудворд в своем исследовании «Воссоединение и реакция», посвященном Компромиссу 1877 г. [103]:

 

 

Это был год экономической депрессии — наихудший год самой глубокой на тот момент истории депрессии. На Востоке страны рабочие и безработные пребывали в ожесточении и ярости… С Запада поднималась волна аграрного радикализма… И с Востока, и с Запада звучали угрозы в адрес тщательно разработанной системы протекционистских тарифов, национальных банков, субсидирования железных дорог и монетаристских мероприятий, которые являлись основами нового экономического порядка.

 

 

Это было время примирения элит Севера и Юга. К. Ванн Вудворд спрашивает: «… вынужден ли будет Юг объединиться с консерваторами-северянами и вместо угрозы стать опорой нового капиталистического порядка?»

Утратив миллиарды долларов вследствие освобождения рабов, старый Юг лишился богатства. Теперь южане надеялись на помощь федерального правительства в получении кредитов и субсидий, а также при подготовке проектов по предотвращению наводнений. В 1865 г. Соединенные Штаты потратили 103 294 501 долл. на общественные работы, из которых Юг получил лишь 9 469 363 долл. Например, в то время в штат Огайо было направлено более 1 млн долл., соседнему Кентукки, расположенному на южном берегу реки Огайо, досталось лишь 25 тыс. долл. Если штат Мэн получил 3 млн долл., то штат Миссисипи — всего 136 тыс. В то время как 83 млн долл. было субсидировано на строительство железных дорог «Юнион Пасифик» и «Сентрал Пасифик», в результате чего проложили трансконтинентальную железную дорогу по северной части страны, никаких подобных средств Югу не выделялось. Таким образом, одна из надежд последнего возлагалась на федеральную помощь строительству Техасско-Тихоокеанской железной дороги.

К. Ванн Вудворд пишет: «С помощью ассигнований, субсидий, грантов и долговых обязательств, которыми Конгресс столь обильно поливал капиталистические предприятия на Севере, Юг тоже мог бы улучшить свое положение или по крайней мере увеличить состояние привилегированной элиты». Предполагалось, что существование этих привилегий будет опираться на поддержку белых фермеров, при участии которых сформируется новый альянс против чернокожих. Фермеры нуждались в железных дорогах, обустроенных гаванях, системе контроля за наводнениями и, разумеется, в земле. Однако они еще не знали, каким образом все это будет использовано с целью эксплуатации их самих.

Например, первым актом нового капиталистического сотрудничества Севера и Юга стала отмена южного гомстед-акта, согласно которому все федеральные земли, т. е. треть территории Алабамы, Арканзаса, Флориды, Луизианы и Миссисипи резервировалась за фермерами, которые должны были там поселиться. Это позволило отсутствовавшим на местах спекулянтам и торговцам древесиной скупить значительную часть этих земель.

Итак, сделка состоялась. Сенат и палата представителей Конгресса США создали соответствующий комитет, который должен был решить, кому отойдут голоса выборщиков. Приняли решение: голоса принадлежат Р. Хейсу и таким образом он становится президентом.

К. Ванн Вудворд подводит итог:

 

 

Компромисс 1877 г. не был направлен на реставрацию на Юге прежних порядков… Он обеспечивал господствующим белым политическую автономию и невмешательство в вопросы расовой политики и обещал долю благ нового экономического порядка. В свою очередь Юг становился по существу сателлитом доминирующего региона…

 

 

Важную роль нового капитализма в ниспровержении власти чернокожих в южных штатах после [Гражданской] войны подтверждает исследование Х. М. Бонда, посвященное Реконструкции в Алабаме и показывающее «борьбу между различными финансовыми группами» после 1868 г. Действительно, расизм являлся фактором, но «накопление капитала и концентрация контролирующих его людей находились вне зависимости от предрассудков, которые, вероятно, существуют. Без сантиментов и эмоций, те, кто рассчитывал на получение прибыли от эксплуатации природных ресурсов Алабамы, обратили человеческие предрассудки и отношения в свою пользу, и сделали это искусно, с крепкой деловой хваткой».

Это был век угля и энергетики, а на севере Алабамы имелось и то и другое. «Банкиры из Филадельфии и Нью-Йорка, а также из Лондона и Парижа знали об этом уже почти 20 лет. Единственным, чего им недоставало, был транспорт». И вследствие этого в середине 70-х годов XIX в., как отмечает Х. М. Бонд, имена финансистов-северян начали появляться в справочных изданиях южных железнодорожных компаний. Дж. П. Морган к 1875 г. числился членом советов директоров нескольких железных дорог в Алабаме и Джорджии.

В 1886 г. главный редактор газеты «Атланта конститьюшн» Генри Грейди выступал на ужине в Нью-Йорке. В аудитории находились Дж. П. Морган, Г. М. Флэглер (компаньон Дж. Д. Рокфеллера), Рассел Сейдж и Чарлз Тиффани. Речь Г. Грейди называлась «Новый Юг», и основными ее тезисами были: пусть прошлое останется в прошлом; давайте жить в новой эре мира и процветания; негры были процветавшим рабочим классом; они полностью защищались законами и дружеским отношением южан. Оратор пошутил по поводу северян, которые продавали рабов Югу и говорили, что Юг не в состоянии теперь решать свою расовую проблему. Ему бурно аплодировали, а духовой оркестр играл «Дикси»[104].

В том же месяце в нью-йоркской «Дейли трибюн» появилась статья, где говорилось:

 

 

Ведущие на Юге производители угля и черных металлов, которые находились в нашем городе в течение последних десяти дней, отправятся домой на Рождественские праздники, удовлетворенные развитием бизнеса в этом году, и с надеждами на будущее. И у них на это есть причины. Наконец настало время, которого они ждали почти 20 лет, время, когда капиталисты-северяне убедились не только в безопасности, но и в возможности получать колоссальные прибыли от инвестиций в развитие сказочно богатых ресурсов угля и железа в Алабаме, Теннесси и Джорджии.

 

 

Надо заметить, что Северу не потребовалось совершать переворот в сознании, для того чтобы согласиться с подчиненным положением негров. Когда закончилась Гражданская война, в 19 из 24 штатов черное население не было допущено к участию в голосовании. К 1900 г. все южные штаты в своих новых конституциях и новых статутах узаконили ущемление в гражданских правах и сегрегацию чернокожих. В редакторской колонке газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Северяне… больше не осуждают лишение негров права голоса… Необходимость этого перед лицом высшего закона самосохранения искренне признана».

Хотя на Севере это и не было отражено в законах, схожие расистские настроения и практика присутствовали и там. Вот небольшая заметка из бостонской «Транскрипт» от 15 сентября 1895 г.:

 

 

Прошлой ночью по подозрению в дорожном грабеже был арестован цветной, называющий себя Генри У. Тернер. Сегодня утром его отвезли в студию Блэка, где сфотографировали для полицейского фотоархива. Это разозлило его, и он вел себя настолько отвратительно, насколько мог. Несколько раз по дороге к фотографу он оказывал сильное сопротивление полиции, так что его пришлось избить дубинками.

 

 

В послевоенной литературе образы негров в основном создаются белыми писателями-южанами, например Томасом Нелсоном Пейджем, который в своем романе «Красная скала» характеризует чернокожих как «гиен в клетке», «рептилий», «ничтожных созданий», «диких зверей». А исполненный отеческих поучений о дружбе с неграми Джоэл Чэндлер Харрис в своих «Сказках дядюшки Римуса» вкладывает в уста дядюшки Римуса следующие слова: «Дайте учебник арфаграфеи в руки ниггеру, и он сразу разучится пахать. Я магу взять ха-а-рошу палку и за адну минуту вбить ему в башку гаразда больша, чем все школы отседа и да Миджигана».

При таких настроениях неудивительно, что те негритянские лидеры, которых приняло белое сообщество, такие, как, например, Букер Т. Вашингтон, который однажды побывал в Белом доме в гостях у Теодора Рузвельта, способствовали политической пассивности негров. Приглашенный белыми организаторами Международной выставки и экспозиции хлопковых штатов в Атланте в 1895 г., Б. Т. Вашингтон убеждал черных Юга «поставить свою корзину на землю там, где вы сейчас находитесь», что означало призыв остаться на Юге, стать фермерами, ремесленниками, слугами и даже, возможно, приобрести какую-то профессию. Он призывал белых работодателей нанимать черных, а не иммигрантов с «незнакомым языком и привычками». Негры «без забастовок и трудовых конфликтов» являются «наиболее спокойными, преданными, законопослушными и необидчивыми людьми, каковых только видел мир». Б. Т. Вашинтон говорил: «Наиболее мудрые люди моей расы понимают, что агитация по вопросам социального равенства — это экстремистская глупость».

Возможно, он видел в этом тактику, необходимую для выживания во времена, когда по всему Югу негров вешали и поджигали их дома. Для черного населения Америки это был очень тяжелый период. Томас Форчун, молодой чернокожий редактор нью-йоркской газеты «Глоб», в 1883 г. давал показания сенатскому Комитету по поводу положения негров в Соединенных Штатах. Он говорил о «повсеместной бедности», о предательстве со стороны правительства и о безнадежных попытках черных заняться самообразованием.

По словам Форчуна, средняя оплата труда негра на ферме составляла 50 центов в день. Обычно она выдавалась не в деньгах, а в «чеках», которые следовало использовать лишь в магазине, контролируемом плантатором, — и это была «система мошенничества». Чтобы получить средства под будущий урожай, чернокожий должен был пообещать отдать его магазину, а когда к концу года все складывалось вместе, он оказывался погрязшим в долгах. В результате весь собранный этим фермером урожай постоянно принадлежал кому-то другому, а сам он был привязан к земле, при том что учет велся плантаторами и лавочниками таким образом, чтобы негры были «обмануты и навеки оставались должниками». Что же касается мнимой лени, то: «Я удивлен, что большинство из них не ходит ни на рыбалку, ни на охоту и не шатается без дела».

Т. Форчун говорил о «пенитенциарной системе Юга, печально известной своими скованными общей цепью группами каторжников в кандалах… это служило устрашением для чернокожих и поставляло жертвы для подрядчиков, которые покупали у штата труд этих бедняг по стоимости песен, которые они пели… Белый, застреливший чернокожего, всегда выходил сухим из воды, в то время как негр, укравший поросенка, попадал в каторгу на 10 лет».

Многие чернокожие бежали. Около 6 тыс. человек покинули Техас, Луизиану и Миссисипи, отправившись в Канзас, дабы избежать бедности и проявлений насилия. Фредерик Дуглас и некоторые другие лидеры полагали, что такая тактика ошибочна, но мигранты не слушали советов. «Мы поняли, что никому, кроме Бога, не стоит верить», — сказал один из них. Генри Адамс, еще один черный переселенец, неграмотный ветеран Армии Союза, в 1880 г. сообщил сенатскому Комитету, почему он покинул город Шривпорт (Луизиана): «Мы увидели, что весь Юг — все южные штаты — попал в руки тех же самых людей, которые держали нас в рабстве».

Даже в самые тяжкие времена негры Юга продолжали собираться и сплачиваться в целях самообороны. Г. Аптекер воспроизводит 13 текстов протоколов собраний, петиций, обращений черных, датируемых 80-ми годами XIX в. в городе Балтиморе, а также в Луизиане, обеих Каролинах, Виргинии, Джорджии, Флориде, Техасе и Канзасе, которые показывают дух неповиновения и сопротивления, свойственные чернокожим по всему Югу. И это в то время, когда в течение года совершалось более 100 линчеваний.

Несмотря на очевидную безнадежность ситуации, некоторые негритянские лидеры все же полагали, что Б. Т. Вашингтон был не прав, пропагандируя осторожность и умеренность. Джон Хоуп, молодой чернокожий из Джорджии, который слышал речь Вашингтона на Международной выставке и экспозиции хлопковых штатов, выступая перед студентами негритянского колледжа в городе Нэшвилле (Теннесси), сказал:

 

 

Если мы не прилагаем усилий для борьбы за равноправие, то ради чего мы существуем? Я считаю малодушием и позором для любого цветного говорить белым или цветным, что мы не боремся за это… Да, друзья мои, я требую равноправия, не более и не менее… А теперь прервите дыхание, ибо я использую прилагательное: Я говорю, что мы требуем социального равенства… Я не дикий зверь и не грязное животное. Вставайте, братья! Давайте мы станем хозяевами этой земли… Будьте недовольны. Будьте не удовлетворены… Будьте же столь неугомонны, как бурные волны в безбрежном море. Пусть волна нашего недовольства поднимется высоко над стеной предрассудков и размоет самые ее основы.

 

 

Другой чернокожий, приехавший преподавать в Университет Атланты, У. Дюбуа, полагал, что предательство по отношению к неграм в конце XIX в. являлось всего лишь звеном в цепи событий истории Соединенных Штатов, где такое происходило не только с бедными чернокожими, но и с белыми бедняками. В своей книге «Черная Реконструкция», написанной в 1935 г., он отмечал:

 

 

Бог рыдал, но это было не очень важно в век безверия. Что было важно, так это то, что рыдал весь мир, и до сих пор рыдает, ослепнув от слез и крови. Отсюда в Америке в 1876 г. начался подъем нового капитализма и новый этап порабощения труда.

 

 

Дюбуа считал этот новый капитализм частью процесса эксплуатации и подкупа, которые имели место во всех «цивилизованных» государствах мира:

 

 

Рабочие, живущие в культурных странах, умиротворенные и введенные в заблуждение голосованием, жестко ограничившим диктатуру крупного капитала, были подкуплены высокими зарплатами и политическими постами, чтобы объединиться в эксплуатации белых, желтых, коричневых и черных рабочих в менее развитых государствах…

 

 

Был ли прав Дюбуа, утверждая, что вследствие роста американского капитализма до и после Гражданской войны белые, так же как и чернокожие, в некотором смысле становились рабами?

 

Другая Гражданская война

 

Шерифу одного из графств в долине реки Гудзон, недалеко от города Олбани (Нью-Йорк), собиравшемуся в холмистый район огромного поместья Ренселлеров осенью 1839 г., чтобы собрать ренту с арендаторов, вручили письмо, где говорилось:

 

 

… арендаторы объединились в свою организацию и решили не платить более за аренду, пока не будут удовлетворены их жалобы… Теперь арендаторы считают себя вправе поступать с лендлордом так же, как он с ними, т. е. по собственному усмотрению.

Не думайте, что это детские шутки… Если вы приедете в официальном качестве, то я не поручусь за ваше безопасное возвращение…

Арендатор.

 

 

Когда помощник шерифа прибыл в этот сельский район с судебными постановлениями о взимании арендной платы, неожиданно под звуки оловянных рожков появились фермеры. Они отобрали у него эти документы и сожгли их.

В декабре того же года шериф с конным отрядом из 500 собранных им людей прибыли в этот аграрный регион и оказались в окружении 1,8 тыс. фермеров, преградивших им путь и трубивших в рожки, а сзади дорога была перекрыта еще 600 фермерами, ехавшими верхом и вооруженными вилами и дубинами. Шериф со своим отрядом развернулся, и те, кто стоял позади, расступились, чтобы пропустить их.

Так начиналось движение противников ренты в долине реки Гудзон, описанное Генри Кристменом в книге «Оловянные рожки и миткаль[105]».

Это был протест против системы патроната, уходившей корнями в начало XVIII в., когда Нью-Йорком правили голландцы, — системы, при которой, как пишет Кристмен, «несколько семей, связанных между собой браками по расчету, контролировали судьбы 300 тыс. человек и правили на королевский манер территорией в 2 млн акров».

Арендаторы платили налоги и ренту. Крупнейший манор принадлежал семье Ван Ренселлеров, от которой зависело более 80 тыс. арендаторов и которая сколотила состояние в 41 млн долл. Землевладелец, как писал один из сочувствовавших фермерам, мог «наливаться вином, валяться на подушках, наполнять свою жизнь выходами в свет, едой и культурой, разъезжать на своем ландо, запряженном пятью лошадьми, по прекрасной речной долине на фоне гор».

К лету 1839 г. арендаторы провели первое массовое собрание. В результате экономического кризиса 1837 г. в районе появилось множество безработных, стремившихся получить землю, а также тех, кого уволили после завершения строительства канала Эри и спада первой волны постройки железных дорог. Тем летом арендаторы постановили: «Мы подхватим мяч Революции там, где его оставили наши отцы, и докатим его до окончательного обретения народными массами свободы и независимости».

Некоторые жители аграрного края стали лидерами и организаторами. Среди них были сельский доктор Смит Боутон, приезжавший к своим пациентам верхом на лошади, и ирландец-революционер Эйндж Девир. Последний уже повидал, как монополия на землю и промышленность приводят к обнищанию обитателей трущоб Лондона, Ливерпуля и Глазго; он агитировал за перемены, был арестован за подстрекательские выступления и бежал в Америку. Девира пригласили выступить в День независимости США на митинге фермеров в Ренселлервилле, и оратор предупредил аудиторию: «Если вы позволите беспринципным и амбициозным людям монополизировать землю, они станут хозяевами страны со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Тысячи фермеров во владениях Ренселлеров объединились в ассоциации противников ренты, чтобы не дать землевладельцам возможность выселить их за неуплату. Эти люди решили носить индейские костюмы из миткаля как символ «Бостонского чаепития» и напоминание о том, кому изначально принадлежала земля. Оловянный рожок означал у индейцев призыв взяться за оружие. Вскоре около 10 тыс. человек прошли подготовку и были готовы к борьбе.

Сборы шли во многих графствах, в десятках городков на берегах Гудзона. Появились листовки такого содержания:

 

 

ВНИМАНИЕ!

ПРОТИВНИКИ РЕНТЫ! ПРОСНИТЕСЬ! ВСТАВАЙТЕ!

ПРОБУЖДАЙТЕСЬ!.

Сражайтесь до тех пор, пока не исчезнет последний вооруженный враг, Сражайтесь за ваши алтари и ваши очаги,

Сражайтесь за зеленые могильные холмы ваших предков,

За Бога и счастье в ваших домах!

 

 

Шерифов и их помощников, пытавшихся вручить фермерам постановления судов, окружали всадники, одетые в костюмы из миткаля и появлявшиеся под звуки оловянных рожков; они обмазывали представителей властей дегтем и вываливали в перьях. Нью-йоркская газета «Гералд», некогда относившаяся к фермерам с сочувствием, теперь уже сожалела о «бунтарском духе горцев».

В условиях аренды одним из наиболее нетерпимых было право землевладельца на строевой лес на всех фермах. Одного человека, отправленного на арендованный участок, чтобы забрать древесину, убили. Напряженность росла. Таинственным образом был убит мальчик с фермы, и никто не знал, кто это сделал, но в тюрьму посадили доктора С. Боутона. Губернатор приказал пустить в дело артиллерию, а из города Нью-Йорка был прислан отряд кавалеристов.

В 1845 г. в законодательное собрание штата поступили петиции в поддержку законопроекта, запрещавшего уплату ренты, подписанные 25 тыс. арендаторов. Этот билль провалили. В сельской местности началась своего рода партизанская война между «индейцами» и отрядами шерифов. Боутона продержали в тюрьме 7 месяцев, из них 4,5 месяца — в тяжелых цепях, после чего выпустили под залог. На митинги 4 июля 1845 г. пришли тысячи фермеров, поклявшихся продолжить сопротивление.

Когда помощник шерифа попытался продать домашний скот фермера Моузеса Эрла, который задолжал 60 долл. за 160 акров каменистой почвы, произошло столкновение, в результате которого этот представитель власти был убит. Неоднократно срывались похожие попытки распродаж для получения арендных платежей. Объявив о том, что вспыхнул бунт, губернатор направил в район 300 солдат, и вскоре почти 100 противников ренты оказались в тюрьме. С. Боутона судили по обвинению в том, что он отобрал у шерифа документы, но судья вдобавок провозгласил, что доктор совершил акт «государственной измены, антиправительственного мятежа и вооруженного восстания», и приговорил обвиняемого к пожизненному заключению. Упомянутые вооруженные «индейцы», укрывшиеся на ферме Моузеса Эрла, где погиб помощник шерифа, были объявлены судьей виновными в убийстве, и присяжных проинструктировали соответствующим образом. Всех «индейцев» признали виновными, и судья приговорил четырех человек к пожизненному заключению, а еще двоих — к повешению. Двум лидерам мятежников было приказано написать письма с призывом к противникам ренты разойтись, так как это единственная возможность избежать суровых приговоров. Такие письма они написали.

Как видно, сила закона сломила движение противников ренты. Это должно было внушить фермерам, что они не победят насильственным путем, а должны свести свои усилия к голосованию и другим приемлемым методам проведения реформ. В 1845 г. 14 представителей от противников ренты было избрано в легислатуру штата. Теперь губернатор Сайлас Райт заменил два смертных приговора на пожизненное заключение; он обратился также к законодателям с просьбой оказать помощь арендаторам и покончить с феодализмом в долине реки Гудзон. Предложения раздробить огромные поместья после кончины их владельцев не прошли, но легислатура проголосовала за запрещение распродажи имущества арендаторов в связи с неуплатой ренты. В том же году конституционный конвент объявил новые феодальные арендные сделки вне закона.

Следующий губернатор, избранный в 1846 г. при поддержке противников ренты, обещал помиловать их сторонников, содержавшихся в заключении, что он и сделал. Толпы фермеров приветствовали этих людей у тюремных ворот. Судебные решения 50-х годах XIX в. начали ограничивать самые одиозные порядки, свойственные манориальной системе, так и не изменив сути отношений между землевладельцем и арендатором.

В 60-х годах продолжилось спорадическое сопротивление фермеров сбору невыплаченной ренты. Даже в 1869 г. были случаи, когда группы «индейцев» собирались для того, чтобы преграждать путь шерифам, действовавшим от имени богатого местного землевладельца Уолтера Черча. В начале 80-х годов помощник шерифа, попытавшийся по поручению этого человека лишить фермера имущества, был убит выстрелом из ружья. К тому времени большая часть арендованных земель перешла в собственность фермеров. В трех графствах, бывших центром движения противников ренты, из 12 тыс. фермеров только 2 тыс. оставались арендаторами.

Фермеры сопротивлялись, закон их подавлял, и борьба свелась к голосованию, а система восстановила стабильность за счет увеличения класса мелких землевладельцев, сохранив при этом основную структуру богатства и бедности нетронутой. Такова была обычная последовательность событий в американской истории. Примерно в то же время, когда в штате Нью-Йорк действовало движение противников ренты, в Род-Айленде страсти кипели вокруг восстания Дорра. Как пишет М. Джеттлмен в своей работе «Восстание Дорра», это являлось одновременно движением за реформу избирательной системы и примером радикального бунта. Восстание было спровоцировано правилом, содержавшимся в хартии Род-Айленда, согласно которому правом голоса обладали только землевладельцы.

По мере того как все больше людей покидало фермы и переезжало в города, а для работы на фабриках прибывали все новые иммигранты, росло число тех, кто был лишен избирательных прав. Плотник-самоучка из Провиденса Сет Лютер[106], выступавший от имени трудящихся, в 1833 г. написал «Обращение о праве на свободу волеизъявления», осудив монополизацию политической власти «новоявленными лордами, дворянскими отпрысками… мелкими картофельными аристократами» Род-Айленда. Он призвал к отказу от сотрудничества с властями, от уплаты налогов и службы в отрядах милиции. К чему, вопрошал он, 12 тыс. рабочим штата, не имеющим права голоса, подчиняться 5 тыс. тех, кто владеет землей и может голосовать?

Адвокат Томас Дорр, происходивший из состоятельной семьи, стал лидером движения за избирательные права. Рабочие сформировали Род-Айлендскую ассоциацию избирателей, и весной 1841 г. тысячи людей прошествовали по улицам Провиденса, неся флаги и лозунги с призывами к реформе избирательной системы. Выйдя за дозволенные законом рамками, они организовали собственный «Народный конвент», где составили проект новой конституции, не содержавший ограничения избирательных прав по имущественному признаку.

В начале 1842 г. активисты призвали проголосовать за этот проект. В результате «за» высказались 14 тыс. человек, в том числе около 5 тыс. собственников. Таким образом, за конституцию штата отдало голоса большинство даже тех граждан, которым хартия [1663 г.] юридически позволяла голосовать. В апреле прошли неофициальные выборы, на которых Т. Дорр был единственным кандидатом на пост губернатора, и его пода, ержало 6 тыс. человек. Одновременно действующий губернатор Род-Айленда заручился обещанием президента Джона Тайлера, что в случае мятежа в штат будут направлены федеральные войска. В Конституции США было положение, в котором предусматривалась как раз такая ситуация, предполагавшая вмешательство федеральных властей для подавления восстаний на местах по просьбе правительства штата.

Проигнорировав это, 3 мая 1842 г. сторонники Дорра провели церемонию его инаугурации, устроив в Провиденсе торжественный парад ремесленников, лавочников, мастеровых и ополченцев. Был созван съезд только что избранной Народной легислатуры. Дорр организовал закончившееся провалом нападение на арсенал штата — пушка, имевшаяся у атакующей стороны, не смогла выстрелить. Официальный губернатор Род-Айленда приказал арестовать лидера, но тот укрылся за пределами штата, пытаясь заручиться поддержкой вооруженных сторонников.

Несмотря на протесты Дорра и некоторых других, в «Народной конституции» слово «белые» сохранилось в той части, где были определены категории лиц, имеющих право голоса. Теперь разъяренные чернокожие жители штата вступали в отряды милиции, поддерживавшие коалицию Закона и Порядка, которая обещала, что новый конституционный конвент предоставит им право голоса.

Когда Т. Дорр вернулся в Род-Айленд, то обнаружил там несколько сот своих последователей, в основном рабочих, готовых сражаться за «Народную конституцию». Однако на стороне штата в составе регулярных отрядов милиции были тысячи человек. Единого восстания не получилось, и Дорр вновь бежал.

Объявили военное положение. Один из схваченных бунтовщиков был поставлен с завязанными глазами перед расстрельной командой, которая дала залп холостыми патронами. Около сотни ополченцев были взяты в плен. Один из них описал, как, будучи связаны веревками повзводно, по восемь человек, они прошли пешком 16 миль до Провиденса; «нам угрожали и кололи штыками, если мы медленно тащились от изнеможения, веревки сильно врезались в наши руки; с моих рук была содрана кожа… до прихода в Гренвилл нам не давали воды… до следующего дня — никакой еды… и после того, как нас выставили напоказ, нас бросили в тюрьму штата».

В новой конституции предлагались некоторые реформы. Тем не менее акцент все еще делался на представительские права аграрных районов, в которых могли голосовать только собственники или уплатившие избирательный подушный налог (в размере 1 долл.), а натурализованные граждане имели право голосовать, только обладая недвижимым имуществом стоимостью не менее 134 долл. Во время выборов в начале 1843 г. группировка «За Закон и Порядок», оппонентами которой выступали бывшие сторонники Т. Дорра, использовала для устрашения милицию штата, запугивала наемных работников работодателями, а арендаторов землевладельцами, для того чтобы получить голоса. Группировка проиграла в промышленных городах, но победила в аграрных районах и ее представители заняли все основные посты в штате. Осенью 1843 г. Дорр возвратился в Род-Айленд. Он был арестован в Провиденсе и предстал перед судом, обвиненный в государственной измене. Жюри присяжных, получившее от судьи указания не принимать во внимание какие-либо политические доводы и рассматривать лишь вопрос о том, совершил ли подсудимый «конкретные явные действия» (чего тот никогда не отрицал), признало его виновным, после чего судья приговорил Дорра к пожизненным каторжным работам. Он провел в тюрьме 20 месяцев, а затем вновь избранный от группировки «За Закон и Порядок» губернатор, стремившийся избавиться от образа Дорра-мученика, помиловал последнего.

Ни вооруженная сила, ни участие в голосовании не принесли успеха, — суды принимали сторону консерваторов. Теперь движение Дорра дошло до Верховного суда США, доведя туда по инстанциям судебный иск о нарушении права владения, возбужденный Мартином Лютером против ополченцев — сторонников группировки «За Закон и Порядок», в котором утверждалось, что Народное правительство в 1842 г. было легитимным правительством штата Род-Айленд. Против сподвижников Дорра выступил Даниэл Уэбстер, заявивший, что если народ претендует на конституционное право свергнуть существующее правительство, то от закона и правительства ничего не останется и воцарится анархия.

В своем решении по делу «Лютер против Бордена» (1849) Верховный Суд утвердил доктрину, которая продержится еще долго: Суд не намерен вмешиваться в решение определенных «политических» вопросов, которые являются прерогативой исполнительной и законодательной ветвей власти. Решение укрепило изначально консервативную сущность Верховного суда: по таким кардинальным вопросам, как война и революция, Суд перекладывает решение на президента и Конгресс.

Рассказы о движении противников ренты и восстании Дорра не часто найдешь в учебниках по истории США. В этих книжках, которые раздают миллионам юных американцев, классовой борьбе в XIX в. уделяется мало внимания. Период до и после Гражданской войны заполнен политикой, выборами, рабством и расовым вопросом. Даже там, где специализированная литература о джексоновском периоде касается проблем рабочего движения и экономики, основное внимание уделяется институту президентства, таким образом увековечивая деяния героических лидеров, а не борьбу народа.

Эндрю Джексон сказал как-то, что выступает от имени «скромных людей — фермеров, ремесленников и чернорабочих…». Уж конечно, он не выступал от имени индейцев, вытесненных со своих земель, или от имени рабов. Но напряженность, вызванная развитием фабричной системы и ростом иммиграции, требовала от властей создания массовой базы поддержки среди белых. Именно этой цели достигла «джексоновская демократия».

По мнению специалиста в области изучения джексоновской эпохи Д. Миллера, высказанному в работе «Рождение современной Америки», политическая жизнь в 30-40-х годах XIX в. «в значительной степени концентрировалась вокруг создания популярного имиджа и лести простому человеку». Однако историк сомневается относительно точности термина «джексоновская демократия»:

 

 

Парады, пикники и клеветнические кампании характеризовали политиканство времен Джексона. Но, хотя обе партии и направляли свою риторику на народ и озвучивали священные демократические лозунги, это не означало, что простой человек управлял Америкой. Профессиональные политики, вышедшие на сцену в 20-е и 30-е годы, хотя иногда и достигали всего сами, редко были обычными людьми. Обе политические партии в значительной степени находились под контролем состоятельных и амбициозных людей. Юристы, редакторы газет, торговцы, промышленники, крупные землевладельцы и спекулянты доминировали как в Демократической партии, так и в партии вигов.

 

 

Э. Джексон стал первым президентом, овладевшим мастерством либеральной риторики; он выступал от имени простого человека. Это было необходимо для политических побед в тех случаях, когда для их достижения требовались голоса (как случилось в Род-Айленде) все большего и большего числа людей, а легислатуры штатов ослабляли ограничения права голоса. Еще один исследователь — Р. Ремини в работе «Эпоха Джексона» в результате изучения статистики избирательных кампаний 1828 и 1832 гг. приходит к такому выводу:

Сам Джексон пользовался широкой поддержкой всех классов и всех регионов страны. Его личность привлекала фермеров, ремесленников, чернорабочих, людей свободных профессий и даже предпринимателей. И все это при том, что Джексон не придерживался отчетливых позиций («за» или «против») по отношению к трудящимся, бизнесу, а также к нижнему, среднему или высшему классу. Выявилось, что он был штрейкбрехером (Джексон направлял войска для подавления выступлений рабочих канала Чесапик — Огайо), а в другое время… он и демократы получали поддержку со стороны рабочих организаций. В этом заключалась новая политика двусмысленности — выступать от имени низшего и среднего классов с целью получения их поддержки во времена стремительного развития и возможных беспорядков. В тот период сформировалась и двухпартийная система, чтобы дать народу выбор между двумя разными партиями и позволить ему выразить недовольсто избранием немного более демократичной из них. Таковой являлась изобретательная форма контроля. Как и многое в Американской системе, она не стала результатом дьявольских козней каких-то заговорщиков, а появилась вполне естественно и своевременно. Р. Ремини сравнивает джексоновского демократа Мартина Ван Бюрена, сменившего Э. Джексона на посту президента, с консервативным австрийским государственным деятелем Метгернихом: «Как и Меттерних, который стремился к подавлению революционных волнений в Европе, Ван Бюрен и ему подобные политики желали избавиться от политических беспорядков в США путем баланса сил двух хорошо организованных и активных партий».

Джексоновская идея заключалась в достижении стабильности и контроля над ситуацией за счет привлечения в ряды сторонников Демократической партии «средних слоев, в особенности… значительного числа йоменов» посредством проведения «острожной, благоразумной и продуманной реформы», что подразумевало преобразование, которое бы не давало слишком больших результатов. Эти слова принадлежат реформатору, корпоративному адвокату и джексоновскому демократу Роберту Рентулу и оказались прогнозом популярности Демократической, а иногда и Республиканской партии в XX столетии.

Такие новые формы политического контроля были необходимы во время потрясений, связанных с развитием страны, и возможных восстаний. Строились каналы, железные дороги, появился телеграф. В 1790 г. в городах жили менее 1 млн американцев; в 1840 г. эта цифра составляла уже 11 млн человек. В 1820 г. в Нью-Йорке было 130 тыс. жителей, а к 1860 г. — 1 млн. И хотя путешественник Алексис де Токвиль выражал свое изумление «равенством условий существования людей», по словам его друга Бомона, он не слишком разбирался в цифрах. А потому наблюдение Токвиля, по мнению историка джексоновской эпохи Э. Пессена, высказанному в книге «Джексоновская Америка», не соответствовало фактам.

В Филадельфии семьи рабочих жили в многоквартирных домах по 55 человек в каждом. Обычно семья занимала одну комнату. Мусор не убирался, туалеты и водопровод отсутствовали, воздух был спертым. Воду качали насосами из реки Скулкилл, но подавалась она только в дома богатых. В Нью-Йорке можно было наблюдать, нищих, лежавших на заваленных мусором улицах. В трущобах не было канализации, и зловонные воды стекали во дворы и на улицы, в подвалы, где жили беднейшие из бедных, принося с собой эпидемии: брюшного тифа в 1837 г. и сыпного тифа — в 1842 г. Во время эпидемии холеры 1832 г. богатые бежали из города, а бедняки оставались там и умирали.

Власти не могли рассчитывать на бедноту как на политических союзников. Но будучи незаметными при обычных обстоятельствах, эти люди, как, впрочем, рабы и индейцы, представляли собой угрозу, если поднимали голову. Были и более обеспеченные граждане — лучше оплачиваемые рабочие, владевшие землей фермеры, — которые могли служить базой постоянной поддержки системы. Кроме того, существовало новое городское сословие — «белые воротнички», — появившееся в условиях развивавшейся в то время торговли. Вот как в своей работе «Эпоха предпринимательства» описывают их Т. Кохрэн и У. Миллер:

 

 

Одетый в тускло-коричневый костюм из шерсти альпака, восседая за высоким столом, этот новый работник занимался приходно-расходными книгами, индексировал и подшивал документы, выписывал и проштамповывал счета, векселя, накладные и квитанции. Получая за свою работу соответствующее жалованье, он имел в своем распоряжении лишние деньги и время для отдыха. Такой работник посещал спортивные соревнования и театры, был клиентом сберегательных банков и страховых компаний. Он читал «Нью-Йорк сан» Дэя или «Гералд» Беннетта — «грошовую прессу», существовавшую за счет рекламы, наполненную полицейскими отчетами, историями из жизни криминального мира, советами по этикету, адресованными поднимавшейся буржуазии…

 

 

Таким представал авангард растущей категории американских «белых воротничков» и профессионалов, которые были достаточно ухоженными и хорошо оплачиваемыми, чтобы воспринимать себя как часть буржуазного класса и поддерживать его в кризисные времена.

Открытию Запада для поселенцев во многом способствовала механизация ферм. Железный плуг вполовину сокращал время, уходившее на вспашку земли. К 50-м годам XIX в. фирма «Джон Дир» производила до 10 тыс. плугов в год. Сайрус Маккормик ежегодно на своем заводе в Чикаго делал 1 тыс. механических жаток. Жнец с серпом в руках мог за день убрать пшеницу на площади около 1 акра, тогда как обладатель механической жатки — на 10 акрах.

По трактам, каналам и железным дорогам все больше людей переезжали на запад и все больше произведенной там продукции попадало на восток. Поэтому стало важно держать под контролем новый Запад, буйный и непредсказуемый. Когда в этом регионе были созданы первые колледжи, бизнесмены из восточных штатов, по мнению Т. Кохрэна и У. Миллера, «с самого начала стремились контролировать образование на западных территориях». В 1833 г. массачусетский политик и оратор Эдвард Эверетт выступил в пользу предоставления финансовой помощи западным колледжам:

 

 

Пусть ни один бостонский капиталист, ни один человек, который проявляет большую заинтересованность в Новой Англии… не думает, что его призывают проявить щедрость на расстоянии по отношению к тем, кто его не волнует… Они просят вас обеспечить безопасность вашему собственному имуществу, рассеяв лучи света и истины в регионе, где есть столь многочисленные силы, способные сохранить это благоденствие или его нарушить…

 

 

Капиталисты из восточных штатов осознавали необходимость в этой самой «безопасности вашему собственному имуществу». По мере развития технологий требовалось все больше средств, необходимо было брать на себя все больше рисков, а крупные инвестиции нуждались в стабильности. В экономической системе, которая не спланирована рациональным образом для удовлетворения потребностей человека, а развивается судорожно, хаотично, черпая мотивацию в прибылях, похоже, не существовало способа избежать периодических взлетов и спадов. Один такой спад имел место в 1837 г., другой — в 1853 г. Одним из способов достижения стабильности были сокращение конкуренции, объединение фирм и движение в сторону монополизации. В середине 50-х годов ценовые сговоры и слияния компаний стали обычным делом: так, к примеру, на основе слияния многочисленных железнодорожных компаний образовалась Нью-Йоркская центральная железная дорога. Была создана Американская ассоциация производителей латуни, объявившая своей целью «противостояние губительной конкуренции». Для установления контроля над ценами появились Ассоциация владельцев хлопкопрядильных фабрик графства Хэмптон и Американская ассоциация производителей черных металлов.

Кроме того, чтобы свести риски к минимуму, необходимо было удостовериться в том, что власть играет традиционную роль содействия бизнесу, которая восходит ко временам Александра Гамильтона и сессии Конгресса первого созыва. Законодательные собрания штатов предоставляли корпорациям уставные полномочия, дававшие им право заниматься предпринимательством и поиском капиталов. Первоначально это были специальные хартии, направленные на реализацию конкретных проектов, затем — генеральные хартии, позволявшие зарегистрировать любой бизнес, отвечающий определенным требованиям. В 1790–1860 гг. было зарегистрировано 2,3 тыс. корпораций.

Представители железных дорог путешествовали в Вашингтон и столицы штатов, обеспеченные деньгами, акциями своих компаний, бесплатными билетами на поезда. В 1850–1857 гг. они бесплатно получили в свое распоряжении 25 млн акров государственных земель и миллионы долларов в виде облигаций (т. е. ссуд) от легислатур штатов. В 1856 г. в Висконсине железнодорожная компания «Лакросс-Милуоки» таким образом завладела 1 млн акров, распределив 900 тыс. долл. в форме акций и облигаций между 59 членами законодательного собрания, 13 сенаторами и губернатором штата. Два года спустя железная дорога обанкротилась, и ее облигации обесценились.

На Востоке все большую силу обретали владельцы заводов, которые объединялись между собой. К 1850 г. 15 бостонских семейств, известные как «Члены Ассоциации», контролировали 20 % хлопкопрядильного производства в США, 39 % страхового капитала в Массачусетсе и 40 % бостонского банковского капитала.

В школьных учебниках, рассказывающих об этом периоде, говорится о спорах по вопросу о рабстве, но накануне Гражданской войны именно деньги и прибыли, а не противостояние рабству были верховным приоритетом тех, кто правил страной. Вот как пишут об этом Т. Кохрэн и У. Миллер:

 

 

Героями Севера были не Эмерсон, Паркер, Гаррисон или Филлипс.

Героем там считался Уэбстер. Тот самый Уэбстер, который являлся сторонником введения тарифов, был земельным спекулянтом, корпоративным адвокатом, политиком-выдвиженцем бостонской «Ассоциации», наследником короны Гамильтона. По его словам, «великой целью государства является защита имущества у себя в стране и уважение и слава за ее пределами». Во имя этих целей он выступал за сохранение единого государства, этим же Уэбстер руковдствовался, когда вернул хозяевам беглых рабов.

 

 

Вот как описывают историки бостонских богачей:

 

 

Живя в роскоши в районе Бикон-Хилл, пользуясь уважением соседей за благотворительную деятельность и покровительство искусству и культуре, эти люди торговали на Стейт-стрит, пока их управляющие руководили фабриками и железными дорогами, а агенты продавали гидроэнергию и недвижимость. Они были отсутствующими лендлордами в самом полном смысле слова. Этих людей не касались эпидемии болезней в фабричных городах, они были также защищены от жалоб своих рабочих или душевных страданий, которые вызывали мрачные убогие окрестности. В городе-метрополии золотые дни переживали расцветавшие искусство и литература, образование и наука. В промышленных городах дети работали наравне с родителями, школы и доктора были лишь обещаниями, а собственная кровать являлась редким предметом роскоши.

 

 

Ралф Уолдо Эмерсон описывал Бостон тех лет: «На всех улицах, на Бикон-стрит и Маунт-Вернон, в адвокатских конторах и на верфях есть некий дурной запах, то же убожество, бесцветность и безнадежность, которые можно обнаружить в цехах обувной фабрики». Священник Теодор Паркер сказал своей пастве: «В наши дни деньги — самая внушительная мощь страны».

Попытки установить политическую стабильность и контролировать развитие экономики не вполне удавались. Новый индустриализм, перенаселенные города, многочасовая работа на фабриках, неожиданные экономические кризисы, приводящие к росту цен и потере рабочих мест, нехватка продуктов питания и воды, холодные зимы, душные жилища летом, эпидемии, детская смертность — все это вызывало спорадические реакции со стороны бедноты. Время от времени происходили спонтанные, неорганизованные восстания против богатых. Иногда ярость направлялась на расовую ненависть по отношению к чернокожим, религиозную войну против католиков, а нейтивистский[107] гнев — на иммигрантов. В ряде случаев эта ярость воплощалась в демонстрациях и забастовках.

«Джексоновская демократия» пыталась создать консенсус вокруг поддержки системы, чтобы сделать ее более безопасной. Совершенно очевидно, что чернокожие, индейцы, женщины и иностранцы находились за рамками этого согласия. Но и многие белые рабочие заявили о своей непричастности к нему.

Полная мера самосознания рабочего класса в те годы, равно как и в любой другой период, сокрыта в истории, но до нас дошли фрагменты, заставляющие удивляться, сколь многое стояло за практичным молчанием трудящихся. Из 1827 г. дошло «Обращение… к ремесленникам и рабочим сословиям… Филадельфии», написанное «неграмотным ремесленником», скорее всего молодым сапожником, в котором говорится:

 

 

Нас угнетают во всех отношениях — мы тяжело работаем, производя все блага, которыми пользуются другие, в то время как мы сами получаем лишь крохи, и даже это в современном обществе зависит от доброй воли работодателей.

 

 

Филадельфийские рабочие пригласили одну из первых феминисток и социалисток-утописток, Фрэнсис Райт из Шотландии, выступить перед ними 4 июля 1829 г. на одном из первых общегородских съездов профсоюзов в США. Она спросила, свершалась ли Революция для того, чтобы «раздавить сыновей и дочерей вашей индустриальной страны… забвением, нищетой, греховностью, голодом и болезнями…». Ф. Райт задавалась вопросом, почему новые технологии снижали ценность человеческого труда, делая людей придатками машин, уродуя тела и души детей, работавших на предприятиях.

Позднее, в том же году Джордж Генри Эванс, печатник и редактор газеты «Уоркингмэнс адвокейт», составил текст «Декларации независимости рабочих людей». Среди предложенного вниманию «беспристрастных и справедливых» сограждан перечня «фактов» были и такие:

1. Законы об обложении налогами… наиболее угнетающе воздействуют на один класс общества…

3. Законы о создании частных корпораций все являются предвзятыми… давая одному общественному классу преимущества за счет другого…

6. Законы… лишили девять десятых членов общества, которые не являются богачами, равных возможностей наслаждаться «жизнью, свободой и стремлением к счастью»… Закон о праве удержания имущества в пользу землевладельцев, направленный против арендаторов… является одной из бесчисленных иллюстраций этого.

Дж. Эванс считал, что «все достигшие совершеннолетия должны иметь равное с остальными имущество».

В 1834 г. бостонский общегородской Союз ремесленников, в состав которого входили также квалифицированные ремесленники из Чарлзтауна и женщины-обувщицы из Линна, также обратился к Декларации независимости:

 

 

Мы считаем… что законы, которые имеют тенденцию приподнимать конкретный класс людей над другими согражданами, давая этому классу особые привилегии, противоречат и нарушают эти основные принципы…

Наша государственная система образования так щедро одаривает храмы знания, доступные… лишь богатым, в то время как наши обычные школы… столь скудно обеспечены… Таким образом, даже в детстве бедняки склонны думать, что они чем-то хуже.

 

 

В своей работе «Самые необычные последователи Джексона» Э. Пессен пишет: «Лидеры рабочего движения в джексоновскую эпоху были радикалами… Как еще охарактеризовать людей, которые считали, что американское общество раздирают социальные конфликты, что оно изуродовано нищетой народных масс, что в нем правит алчная элита, чья власть над всеми сферами американской жизни основана на частной собственности?»

Вспышки бунтов тех времен не зафиксированы в традиционных книгах по истории. К таковым, например, можно отнести волнения в Балтиморе летом 1835 г., когда обанкротился Банк штата Мэриленд, а его вкладчики потеряли сбережения. Будучи уверенной в том, что имеет место большое надувательство, собравшаяся толпа начала бить окна домов чиновников, связанных с банком. Когда восставшие разгромили один из домов, их атаковала милиция, убив около 20 человек и ранив не меньше сотни. На следующий вечер нападениям подверглись другие дома. Вот как эти события описаны во влиятельной газете того времени «Найлс уикли реджистер»:

 

 

Вчера вечером (в воскресенье), с наступлением темноты, произошло повторное нападение на дом Реверди Джонсона. Теперь сопротивления никто не оказывал. Судя по всему, несколько тысяч человек наблюдали за этими событиями. В дом вскоре вломились, и находившаяся там мебель, все книги из очень обширной библиотеки по юриспруденции были выброшены на улицу, а прямо перед входом устроен костер из них. Все, что находилось в доме, было вырвано оттуда с корнем и брошено в горящую кучу. Примерно к 11 часам вечера были уничтожены мраморный портик и значительная часть фасада… Затем толпа двинулась к резиденции мэра города Джесси Ханта, эсквайра, ворвалась туда, выволокла мебель и сожгла ее прямо перед дверью…

 

 

В те годы происходило формирование профсоюзов, о чем ярко и детально повествует труд Ф. Фонера «История рабочего движения в США». Суды считали тред-юнионы заговорщическими организациями, чья деятельность была направлена на подрыв торговли и, таким образом, противозаконна. Так оказалось и в случае, когда в городе Нью-Йорке 25 членов Объединенного общества подмастерьев-портных были признаны виновными «в заговоре, направленном на нанесение ущерба торговле, в бунте, оскорблении действием». Судья, назначая штрафы, заявил: «В этой благословенной стране законности и свободы дорога к успеху открыта для всех… Каждый американец знает или должен знать, что у него нет лучшего друга, чем законы, которые нужны ему для защиты более, чем какие-либо искусственно созданные организации. Такие организации имеют иноземное происхождение, и, как я имел возможность убедиться, поддерживают их в основном иностранцы».

По городу циркулировала листовка:

 

 

Богатые против бедных!

Судья Эдвардс, орудие аристократии, — против народа! Мастеровые и рабочие! Вашей свободе нанесен смертельный удар!. Они [решения судьи] создали прецедент, для того, чтобы лишать рабочих права устанавливать цену на свой труд; иначе говоря, отныне богатей — единственный судья в том, что является потребностью для бедняка.

 

 

В парке «Сити-Холл» собралось 27 тыс. человек, чтобы денонсировать решение суда. Они избрали комитет связи, который три месяца спустя созвал съезд делегатов от ремесленников, фермеров и рабочих, выбранных в различных городах штата Нью-Йорк. Съезд собрался в Ютике; на нем была провозглашена Декларация независимости от существующих политических партий и учреждена Партия равных прав.

Хотя эта партия выдвинула своих кандидатов на официальные посты, особой веры в голосование как способ достижения перемен не было. Один из великих ораторов движения — Сет Лютер сказал на митинге 4 июля: «Сначала мы попробуем воспользоваться ящиком для голосования. Если это не поможет нашей правой цели, следующим и, крайним средством, станет ящик для патронов». Симпатизировавшая трудящимся газета «Майкроскоуп» из города Олбани предупреждала:

 

 

Вспомним печальную судьбу рабочих: они быстро потерпели крушение, идя на поводу у других партий. Они открыли доступ в свои ряды адвокатам и политикам, которые… утратили чье бы то ни было доверие… Они сбились с пути и, не сознавая этого, были увлечены в водоворот, из которого им уже не суждено было найти выхода.

 

 

Кризис 1837 г. привел к массовым митингам и собраниям во многих городах. Банки приостановили выплаты металлическими деньгами, т. е. отказывались принимать выпущенные ими же банкноты в обмен на звонкую монету. Росли цены, и рабочие, которым и так было тяжело покупать продукты питания, обнаружили, что мука, продававшаяся раньше по цене 5,62 долл. за баррель, теперь стоила 12 долл. Выросли цены на свинину и уголь. В Филадельфии собралось 20 тыс. человек, и кто-то из них описал этот митинг в письме к президенту М. Ван Бюрену:

 

 

Сегодня днем на Индепенденс-сквер состоялось самое большое общественное собрание, которое я когда-либо видел. Оповестили о нем объявления, которые успели только вчера и прошлой ночью расклеить по городу. Митинг был задуман и осуществлен только силами трудящихся классов, без совета или участия тех, кто обычно берет на себя руководство в подобных делах. Президиум и ораторы на митинге были представлены теми же классами… Митинг был направлен против банков.

 

 

В Нью-Йорке члены Партии равных прав (которых часто называли «локо-фоко»[108]) призывали на митинг: «Цены на хлеб, мясо, аренду и толпиво должны быть снижены! Народ соберется в парке в любую погоду, дождливую или солнечную, в 4 часа дня в понедельник… Приглашаются все друзья человечества, полные решимости сопротивляться монополистам и вымогателям». Нью-йоркская газета «Коммершл реджистер» так писала о состоявшемся митинге и последовавших за ним событиях:

 

 

В 4 часа несколько тысяч человек собрались перед зданием муниципалитета… Один из этих ораторов… по сообщениям репортеров, явно направлял месть народа против мистера Илая Харта, одного из наших крупнейших биржевых торговцев мукой. «Сограждане! — воскликнул он. — У мистера Харта сейчас на складе находится 53 тыс. баррелей муки; давайте пойдем и предложим ему по 8 долл. за баррель, а если он не согласится…»

Значительная часть участников митинга двинулась в направлении склада мистера Харта… среднюю дверь пробили, и на улицу выкатилось 20–30 или более бочек с мукой, а предводители проникли внутрь.

В этот момент на место прибыл сам мистер Харт в окружении полицейских. Часть толпы напала на полицейских на Дей-стрит, отняла дубинки и вдребезги их разбила… Через двери и из окон на улицу выбросили десятки и сотни бочек c мукой… Таким образом, бессмысленно, глупо и со злобой, было уничтожено около 1 тыс. бушелей пшеницы и 400 или 500 баррелей муки. Наиболее активными участниками уничтожения являлись иностранцы — и в самом деле, большая часть пришедших на сборище имела экзотическое происхождение, но было и от 500 до 1 тыс. других, наблюдавших за происходящим и участвовавших в подстрекательстве.

Разбрасывании бочек с мукой и разрывании мешков участвовало немало женщин. Они, подобно тем жалким людишкам, которые раздевают мертвецов на поле боя, заполняли коробки и корзины чем могли, насыпали муку в свои фартуки и уходили с добычей…

Над местом действия уже опустилась ночь, но разрушительная акция продолжалась до тех пор, пока не прибыло полицейское подкрепление, за Которым вскоре последовали армейские подразделения…

 

 

Эти события стали известны как Хлебный бунт 1837 г. Во время кризиса в том же году только в городе Нью-Йорке было 50 тыс. безработных (треть всех рабочих), а 200 тыс. человек (из общего населения в 500 тыс.) жили, по словам наблюдателя, «в абсолютной и безнадежной нищете».

Не сохранилось полных сведений о митингах, бунтах и других организованных иди стихийных акциях, насильственных или ненасильственных, которые имели место в середине XIX в., когда страна развивалась, города становились перенаселенными, условия труда были плохими, условия жизни невыносимыми, а экономика находилась в руках банкиров, спекулянтов землевладельцев и торговцев.

В 1835 г у представителей 50 различных профессий в Филадельфии были свои тред-юнионы. Тогда же прошла первая успешная забастовка неквалифицированных рабочих, заводских рабочих, переплетчиков, ювелиров, кочегаров, мясников, мебельщиков. Бастующие требовали введения десятичасового рабочего дня. Вскоре законы о десятичасовом рабочем дне были приняты в Пенсильвании и других штатах, но в них предусматривалась возможность работодателя подписывать с работниками контракты на большую продолжительность рабочего дня. В законодательстве того периода разрабатывалась жесткая защита договорных положений; при этом делался вид, что контракты являются добровольными соглашениями между равноправными сторонами.

В начале 40-х годов XIX в. филадельфийские ткачи — в основном работавшие по найму на дому ирландцы-иммигранты — требовали повышения заработной платы, нападали на жилища тех, кто отказывался бастовать, уничтожали производимые ими товары. Отряд под началом шерифа попытался арестовать нескольких бастующих, но разбежался при столкновении с 400 ткачами, вооруженными ружьями и палками.

Однако вскоре возникли разногласия по религиозными вопросам между этими ирландскими ткачами-католиками и родившимися в США квалифицированными рабочими-протестантами. В мае 1844 г. в пригороде Филадельфии Кенсингтоне имели место столкновения между протестантами и католиками. Толпа мятежников-нейтивистов (противников иммиграции) громила районы, где жили ткачи, напала на здание католической церкви. Политики, представлявшие средний класс, вскоре привлекли обе противоборствующие группы в различные политические партии (нейтивистов — в Республиканскую партию, ирландцев — в Демократическую), таким образом подменив классовый конфликт политическими и религиозными разногласиями.

В результате, как пишет исследователь кенсингтонских бунтов Д. Монтгомери, рабочий класс Филадельфии разделился. «Тем самым у историков создалась иллюзия, что в обществе нет классового конфликта», хотя на самом деле такие конфликты в Америке XIX в. «были столь же жестокими, как и любые другие, известные в индустриальном мире».

Ирландские иммигранты, бежавшие от голода из-за неурожая картофеля, прибывали в Америку на старых парусных кораблях. Рассказы о путешествии на этих судах только в мелочах отличаются от описаний плавания на кораблях, привозивших чернокожих рабов, а позднее — иммигрантов из Германии, Италии и России. Вот воспоминания об одном таком путешествии на судне, прибывшем из Ирландии и задержанном на острове Гросс-Иль у канадской границы:

 

 

18 мая 1847 г. судно «Урания» из Корка с несколькими сотнями иммигрантов на борту, большинство из которых были больны и умирали от корабельной лихорадки, было отправлено на карантин на Гросс-Иль.

Это был первый из охваченных чумой кораблей, следовавших в том году из Ирландии вверх по реке Св. Лаврентия. Но не успела наступить и первая неделя июня, как восточный ветер принес к берегам 84 судна разного тоннажа, и из всего этого огромного числа кораблей не было ни одно, который не нес бы на своем борту зловоние сыпного тифа, последствий голода и не имел бы смердящего трюма… относительно быстрое плавание занимало от 6 до 8 недель…

Кто может представить себе ужасы даже короткого путешествия на корабле эмигрантов, набитом беднягами всех возрастов, когда вокруг свирепствует лихорадка… экипаж угрюм или жесток либо парализован от ужаса перед чумой — несчастные пассажиры не способны помочь самим себе или оказать малейшую помощь друг другу. От четверти либо трети до половины всех этих людей находятся в разных стадиях болезни; многие умирают, некоторые уже умерли. Смертельный яд только усиливается от неописуемой спертости воздуха, вдыхаемого бьющимися в конвульсиях страдальцами. Повсюду — громкий плач детей, несвязные речи бредящих, крики и стоны тех, кто пребывает в предсмертной агонии!

… на острове негде было разместиться… сараи оказались быстро заполнены несчастными людьми… Сотни прибывших буквально вповалку лежали на берегу, оставленные в грязи среди камней, выползали на сушу как могли… Многие из них… испустили дух на том роковом берегу, будучи не в состоянии выбраться из ила, в котором они лежали…

Карантин на Гросс-Иль закрылся только 1 ноября. На этом пустынном острове нашли свою могилу 10 тыс. ирландцев…

 

 

Могли ли эти новые иммигранты из Ирландии, будучи сами бедными и презираемыми, симпатизировать чернокожему рабу, который все больше и больше попадал в центр внимания, становясь предметом для агитации по всей стране? И в самом деле, в то время большинство активистов рабочего класса игнорировали проблемы негров. Эли Мур, избранный от штата Нью-Йорк в Конгресс США профсоюзный лидер, выступал в палате представителей против рассмотрения петиций аболиционистов. Расовая вражда стала простой заменой классовому разочарованию.

С другой стороны, в 1848 г. белый сапожник писал в газете рабочих обувных фабрик города Линн «Ол»:

 

 

… мы не кто иные, как постоянная армия, держащая 3 млн наших братьев в рабстве… Мы живем под сенью памятника на Банкер-Хилле, требуем соблюдения наших прав во имя человечества и отрицаем эти права в отношении других, потому что их кожа черного цвета! Стоит ли удивляться тому, что Господь в своем праведном гневе наказал нас, заставив испить горькую чашу деградации.

 

 

Гнев городской бедноты часто выражался в бессмысленном насилии на национальной или религиозной почве. В 1849 г. в Нью-Йорке толпа, состоявшая преимущественно из ирландцев, штурмом взяла модный оперный театр «Астор-плейс»[109], где в роли Макбета выступал английский актер Уильям Чарлз Макреди — конкурент американца Эдвина Форреста, игравшего ту же роль в другой постановке. Толпа с криком «Сожжем проклятое логово аристократии!» — атаковала здание, швыряя камни.

Вызвали отряд милиции, и в последовавшей стычке были убиты или получили ранения около 200 человек.

Еще один экономический кризис разразился в 1857 г. Бурное строительство железных дорог и развитие промышленности, всплеск иммиграции, рост числа биржевых спекуляций акциями и облигациями, воровство, коррупция и всяческие манипуляции привели сначала к безудержной экспансии, а затем к краху. В октябре того же года в стране насчитывалось 200 тыс. безработных, тысячи недавних иммигрантов скопились в портах Восточного побережья, надеясь вернуться в Европу. «Нью-Йорк таймс» писала: «На каждом судне, отходящем в Ливерпуль, теперь столько пассажиров, сколько корабль в состоянии перевезти, и многие из этих людей используются на работе, чтобы оплатить стоимость проезда, если у них нет денег».

В Ньюарке (Нью-Джерси) на массовом митинге несколько тысяч человек выдвинули требования трудоустройства безработных. В Нью-Йорке 15 тыс. жителей собрались на Томпкинс-сквер в центре Манхэттена. Оттуда они маршем прошли до Уолл-стрита и прошествовали мимо здания Биржи с криками: «Хотим работы!» Тем летом волнения происходили во многих трущобах Нью-Йорка. Однажды толпа из 500 человек атаковала полицейский участок, стреляя из пистолетов и швыряя кирпичи. Проходили демонстрации безработных, требовавших хлеба и работы, громивших магазины. В ноябре толпа заняла здание муниципалитета, и, чтобы изгнать ее оттуда, была вызвана морская пехота США.

В 1850 г. в стране работало 6 млн человек, 500 тыс. из них составляли женщины: 330 тыс. были домашней прислугой, 55 тыс. — учительствовали. Из 181 тыс. фабричных работниц половина трудилась в текстильном производстве.

Женщины создавали свои организации. Американки впервые провели отдельную забастовку в 1825 г., участницами которой были «Объединенные портнихи Нью-Йорка», требовавшие повышения оплаты труда. В 1828 г. в Довере (Нью-Гэмпшир) произошла первая забастовка фабричных работниц — несколько сот женщин прошествовали с транспарантами и флагами. Они устроили пороховой фейерверк в знак протеста против новых фабричных правил, в соответствии с которыми взимались штрафы за опоздание, запрещалось разговаривать на рабочем месте и требовалось посещать церковь. Их заставили вернуться на фабрику, требования не удовлетворили, а вожаков уволили и внесли в «черные списки».

В Экзетере (Нью-Гэмпшир) работницы текстильной фабрики организовали забастовку (как тогда говорили, «прекратили работу»), потому что мастер переводил стрелки часов назад, чтобы продлить рабочий день. Это выступление закончилась успешно — компания обещала, что мастера поставят часы правильно.

«Лоуэлловская система», при которой молодые девушки нанимались на работу на фабриках и жили в общежитиях под присмотром экономок, поначалу представлялась вполне благотворной и дружелюбной — этаким бегством от тяжкой и нудной домашней работы. Лоуэлл (Массачусетс) был первым городом, созданным для текстильной промышленности; его назвали в честь богатого и влиятельного семейства Лоуэлл. Но общежития стали похожи на тюрьмы, где все контролировалось правилами и распорядком. Ужин (который подавали после того, как женщины вставали в 4 часа утра и работали до 7. 30 вечера) часто состоял лишь из хлеба с подливкой.

Поэтому лоуэлловские девушки начали создавать свои организации. Они печатали собственные газеты, протестовали против работы в слабо-освещенных, едва вентилируемых ткацких цехах, где было невыносимо жарко летом, сыро и холодно зимой. В 1834 г. сокращение заработной платы привело к забастовке. Женщины заявили: «Союз есть сила. Наша нынешняя цель — создать союз и закрепить за собой обладание безусловными правами…» Однако угроза взять на работу других вместо бастующих вынудила их вернуться на рабочие места, согласившись на сокращение жалованья (лидеров забастовки уволили).

Молодые женщины, нацеленные на успех в следующий раз, организовали Ассоциацию фабричных работниц, и в 1836 г. в знак протеста против увеличения платы за общежития прошла забастовка, в которой приняли участие 1,5 тыс. работниц. Гарриет Хэнсон, которая работала на фабрике 11-летней девочкой, позднее вспоминала:

 

 

Я трудилась в нижнем цеху, где и услышала, как поглощенно, если не сказать неистово обсуждают предложенную забастовку. Я страстно слушала то, что говорилось по поводу этой попытки «угнетения» со стороны корпорации, и, естественно, поддержала сторону бастующих. Когда настал день, в который девушки должны были выступить, первыми начали работавшие в верхних цехах, и они ушли с нашей фабрики в таком количестве, что вскоре ее были вынуждены закрыть.

Затем, когда девушки из моего цеха пребывали в нерешительности, будучи не уверенными в том, что им делать… я, начинавшая думать, что они после всех своих разговоров не станут бастовать, проявила нетерпение и инициативу и заявила с детской бравадой: «Мне не важно, что вы будете делать, а я пойду и приму в этом участие» — и двинулась вперед, за мной последовали другие.

Когда я оглянулась на длинные ряды, которые шли за мной, меня переполнила гордость больше, чем когда бы то ни было после того…

 

 

Бастующие маршем с песнями прошли по улицам Лоуэлла. Работницы продержались в течение месяца, но, когда у них закончились деньги, их выселили из общежитий, и многие вернулись на работу. Лидеров выступления, в том числе вдовствовавшую мать Гарриет Хэнсон, экономку одного из общежитий, уволили. Ее обвинили в том, что дочь приняла участие в забастовке.

Сопротивление продолжалось. Как пишет Г. Гатман, на одной из фабрик города 28 женщин получили расчет по таким причинам, как «нарушение дисциплины», «неподчинение», «дерзость», «легкомыслие» и «бунтарство». Одновременно, девушки старались не забывать о свежем воздухе, о сельской местности и менее суетном образе жизни. Одна из них вспоминала: «Меня никогда особо не интересовало оборудование. Не понимала я всякие сложности с ним и не хотела заинтересовываться… В прекрасный июньский день я любила высунуться далеко из окна и постараться не слушать беспрерывный лязг, раздававшийся изнутри».

В Нью-Гэмпшире 500 мужчин и женщин обратились с прошением к «Амоскиг мэньюфэкчуринг компани» не срубать старинный вяз, чтобы построить очередную текстильную фабрику. Они сказали, что это «прекрасное и добротное дерево», напоминающее о временах, «когда единственными звуками, которые можно было услышать на берегах Мерримака, были вопль краснокожего и крик орла, а не гул двух гигантских сооружений вовсю работающего производства».

В 1835 г. рабочие 20 заводов организовали забастовку, добиваясь сокращения рабочего дня с 13,5 до 11 часов, получения зарплаты наличными, а не расписками от компании, прекращения практики штрафов за опоздания. В стачке приняли участие 1,5 тыс. детей и их родителей; она продолжалась 6 недель. Для работы были привлечены штрейкбрехеры, некоторые рабочие вернулись на свои места, но бастующим удалось добиться 12-часового рабочего дня в будни и 9-часового — по субботам. В 1835 г. и в следующем году на Востоке США прошло 140 забастовок.

Кризис, который последовал за финансовым крахом 1837 г., дал толчок к созданию в Лоуэлле в 1845 г. Женской ассоциации рабочей реформы, которая направляла в законодательное собрание штата Массачусетс тысячи петиций с требованием ввести 10-часовой рабочий день. Наконец легислатура решила провести открытые слушания, ставшие первым расследованием условий труда, проведенным каким-либо государственным органом страны. Элайза Хемингуэй рассказала комитету о воздухе, тяжелом от чада масляных ламп, горевших до рассвета и после заката. Джудит Пейн поведала о своих болезнях, вызванных работой на фабриках. Но после того как члены комитета посетили предприятия — к чему компании заранее подготовились и все подчистили, — в докладе было сказано: «Ваш комитет вернулся полностью удовлетворенным тем, что порядок, благопристойность и общее состояние дел на фабриках и вокруг них не могут быть улучшены при помощи какого-либо предложения со стороны членов комитета или путем принятия легислатурой какого-либо закона».

Женская ассоциация рабочей реформы осудила этот документ и с успехом добилась поражения председателя комитета на следующих выборах, хотя ее активистки и не имели права голоса. Но для того, чтобы изменить условия работы на фабриках, было сделано немногое. В конце 40-х годов XIX столетия в Новой Англии сельские женщины, работавшие на этих предприятия, начали их покидать, и все чаще иммигранты из Ирландии занимали освободившиеся места.

Построенные компаниями поселки росли вокруг фабрик в Род-Айленде, Коннектикуте, Нью-Джерси и Пенсильвании. Здесь также использовался труд рабочих-иммигрантов, подписывавших контракты, по которым все члены семьи были обязаны отработать не менее года. Эти люди жили в трущобах, принадлежавших компании, получали зарплату расписками, которые они могли использовать только в магазинах фирмы; если качество их работы не устраивало, рабочих увольняли.

В Патерсоне (Нью-Джерси) первая в серии забастовок на фабриках была затеяна детьми. Когда компания неожиданно решила перенести обеденный перерыв с полудня на час дня, ребята при поддержке родителей оставили рабочие места. К ним присоединились городские рабочие: плотники, каменщики и машинисты, которые превратили забастовку в акцию за 10-часовой рабочий день. Однако неделю спустя под угрозой ввода отрядов милиции дети вернулись на работу, а их лидеров уволили. Вскоре после этого, пытаясь предотвратить еще большие неприятности, компания восстановила полуденный обеденный перерыв.

Обувщики из фабричного городка Линн (Массачусетс), расположенного к северо-востоку от Бостона, провели крупнейшую забастовку в США до Гражданской войны. В этом городе впервые начали использовать фабричные швейные машины, которые заменили сапожников-ремесленников. Фабричные рабочие в Линне, которые начали создавать свои организации еще в 30-х годах XIX в., позднее приступили к изданию радикальной газеты «Ол». В 1844 г., за четыре года до появления «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, эта газета писала:

 

 

Разделение общества на производительные и непроизводительные классы и факт неравного распределения ценностей между этими двумя [классами] подводит нас к другому различию, а именно различию между капиталом и трудом… труд теперь становится товаром.

… В общество внедряются антагонизм и разница в интересах; капитал и труд находятся в оппозиции друг к другу.

 

 

Экономический кризис 1857 г. привел обувное производство к полной остановке, и рабочие Линна лишились работы. До этого уже было недовольство тем, что машины заменили сапожников. Цены росли, заработную плату неоднократно сокращали, и к осени 1859 г. мужчины получали 3 долл. в неделю, а женщины — 1 долл., работая при этом 16 часов в день.

В начале 1860 г. на массовом митинге только что созданной Ассоциации мастеровых было выдвинуто требование повысить заработную плату. Когда промышленники отказались встречаться с представителями их комитетов, рабочие призвали провести в День рождения Вашингтона забастовку. В то утро 3 тыс. обувщиков собрались в «Лисеум-холле» в Линне и создали «комитеты 100», которые должны были публиковать имена штрейкбрехеров, охранять порядок и предотвращать насилие, а также удостоверяться в том, что обувные заготовки не будут отправлять куда-либо для дальнейшего производства.

В течение нескольких дней к этому выступлению присоединились обувщики по всей Новой Англии: в Нейтике, Ньюберипорте, Хейверхилле, Марблхеде и других городках Массачусетса, Нью-Гэмпшира и Мэна. За неделю забастовки охватили все «обувные» поселки региона, а в акциях принимали участие Ассоциации мастеровых в 25 городах и 20 тыс. работников отрасли. Газеты называли эти события «Революцией на Севере», «Восстанием рабочих Новой Англии», «Началом конфликта между капиталом и трудом».

Несмотря на снежную бурю, 1 тыс. женщин и 5 тыс. мужчин прошли по улицам Линна, неся транспаранты и американские флаги. Вязальщицы и строчилыцицы присоединились к бастующим и провели собственный массовый митинг. Вот что писал о них репортер нью-йоркской газеты «Гералд»: «Они обрушиваются на своих хозяев в таком стиле, который заставляет вспомнить о представительницах прекрасного пола, которые принимали участие в первой французской революции». Была организована многочисленная «Процессия дам», и женщины прошли по улицам, узким от сугробов, неся плакаты со словами: «Американки не будут рабынями… Слабые телом, но сильные духом, мы отважились выйти на бой за права, плечом к плечу с нашими отцами, мужьями и братьями».

Спустя десять дней после этих событий процессия из 10 тыс. бастующих рабочих (мужчин и женщин), включая делегации из Сейлема, Марблхеда и других городов, прошла по улицам Линна, тем самым проведя крупнейшую к тому времени демонстрацию рабочих Новой Англии.

На место были направлены бостонская полиция и отряды милиции, чтобы удостовериться в том, что бастующие не вмешиваются в отправку обувных заготовок за пределы штата. Акции рабочих продолжились, а городские лавочники и торговцы провизией предоставляли им продукты питания. Забастовка была на подъеме в течение всего марта, но к апрелю уже пошла на спад. Промышленники начали предлагать повышение заработной платы, чтобы вернуть рабочих на фабрики, не признавая при этом профсоюзы, с тем чтобы работники оставались с работодателями один на один.

Как пишет А. Доули в своем исследовании «Класс и местная община», посвященном забастовке в Линне, большинство рабочих-обувщиков были уроженцами США. Они не соглашались с социально-политическим порядком, державшим их в бедности, как бы его ни воспевали в американских школах, церквах и газетах. В Линне, по мнению Доули, «красноречивые и активные ирландские обувщики и кожевники присоединились к янки, напрочь отвергая миф о процветании. Ирландские рабочие и рабочие-янки совместно… искали кандидатов от рабочих на выборах и сопротивлялись разгону забастовок местной полицией». Пытаясь понять, почему этот пламенный классовый дух не привел к независимому революционному политическому действию, исследователь приходит к выводу, что основной причиной являлась электоральная политика, которая направляла энергию сопротивленцев в каналы системы.

А. Доули спорит с некоторыми историками, утверждавшими, что высокий уровень мобильности рабочих не давал им возможности самоорганизации революционными способами. Он отмечает, что, хотя в Линне на улицы тоже вышли массы людей, за этим «скрывался факт существования практически постоянного меньшинства тех, кто играл ключевую роль в организации беспорядков». Исследователь также предполагает, что мобильность помогает людям видеть то, что другие находятся в подобном им положении. Доули утверждает, что борьба европейских рабочих за политическую демократию, при том что себя они считали борцами за экономическое равноправие, сделала их классово сознательными. Однако американские рабочие к 30-м годам XIX в. уже добились политической демократии, и потому их экономические битвы могли быть перехвачены политическими партиями, которые размывали классовые противоречия.

Но даже это не могло остановить радикализм рабочего движения и рост классового сознания, если бы не тот факт, что, по словам Доули, «целое поколение в 60-е годы XIX в. было отправлено на запасной путь из-за Гражданской войны». Наемные рабочие, выступавшие за сохранение Союза, встали на сторону своих работодателей. Вопросы государственности оказались важнее классовых: «В то время когда десятки промышленных населенных пунктов, таких, как Линн, кипели от сопротивления индустриализации, политика на общенациональном уровне была занята вопросами войны и Реконструкции». Политические партии стояли на определенных позициях, предлагали выбор, затушевывая тот факт, что сама по себе политическая система и состоятельные классы, интересы которых она представляла, отвечали за появление тех проблем, которые они теперь предлагали разрешить.

В годы Гражданской войны и на Севере, и на Юге классовое сознание было подавлено милитаризмом и политическим единством, вызванным военным кризисом. Это единство было подкреплено риторикой и оружием. Начавшуюся войну объявили войной за свободу, но рабочих, рискнувших бастовать, атаковали солдаты, индейцев в Колорадо уничтожала армия США, а тех, кто посмел критиковать политику Линкольна, бросали в тюрьмы без суда — в то время было, наверное, около 30 тыс. политзаключенных.

Однако и на Севере, и на Юге наблюдались признаки несогласия с таким единством. Существовали недовольство бедных богатыми, бунт против доминировавших политических и экономических сил.

На Севере война принесла высокие цены на продукты питания и товары первой необходимости. Цены на молоко, яйца и сыр выросли на 60-100 % для тех семей, которые и по прежним меркам не могли себе их позволить. Историк Э. Файт в работе «Социальные условия и промышленность на Севере во время Гражданской войны» так описывал ситуацию: «Работодатели стремились присвоить себе все или почти все прибыли, связанные с повышением цен, не желая дать работникам их справедливую долю этих доходов посредством повышения заработной платы».

В годы войны забастовки проходили по всей стране. В 1863 г. спрингфилдская газета «Рипабликен» писала, что «рабочие практически всех отраслей за последние несколько месяцев провели забастовки», а в выходившей в Сан-Франциско «Ивнинг буллетин» говорилось, что «у сан-францисских рабочих новая страсть — забастовки за повышение жалованья». В результате этих действий формировались профсоюзы. В 1863 г. филадельфийские обувщики объявили, что повышение цен требует создания организации.

Заголовок в «Финчере трейдс ревью» от 21 ноября 1863 г. гласил: «РЕВОЛЮЦИЯ В НЬЮ-ЙОРКЕ», Это было преувеличение, но приведенный газетой список акций рабочих является впечатляющим свидетельством скрытого недовольства бедноты в период войны:

 

 

Сдвиг в активности трудящихся масс Нью-Йорка встревожил капиталистов этого города и окрестностей…

Машинисты занимают твердую позицию… Мы печатаем их обращение в другой колонке.

Работники Городской железной дороги провели забастовку, требуя повышения оплаты своего труда, и в течение нескольких дней заставили все население передвигаться «на своих двоих»…

Маляры Бруклина предприняли действия по противостоянию попытке своих хозяев сократить их зарплаты.

Как нас извещают, плотники «вышли из леса», и их требования в целом выполняются.

Рабочие мастерских по изготовлению сейфов добились повышения зарплат и теперь вернулись к работе.

Печатники-литографы предпринимают усилия для обеспечения лучшей оплаты своего труда.

Рабочие, занятые на строительстве броненосцев, все еще держатся в борьбе с подрядчиками…

Красильщики ставней добились 25-процентного аванса.

Кузнецы, изготавливающие подковы, защищают себя от коварства денег и перемен в торговле.

Рабочие мастерских по изготовлению оконных рам и ставней создали свою организацию и требуют от своих работодателей 25-процентной прибавки к зарплате.

Упаковщики сахара меняют свои прейскуранты.

Резчики стекла требуют 15-процентного повышения нынешних ставок.

Хотя мы и признаем, что наш перечень далек от полноты, сказано достаточно, чтобы убедить читателя в том, что социальная революция, которая ныне идет в стране, должна победить, если только рабочие будут верны друг другу.

Извозчики, в количестве 800 человек, проводят забастовку…

Бостонские рабочие не отстают… В добавок ко всему на Чарлзтаунской военно-морской верфи проходит стачка…

Такелажники также бастуют…

Когда пишутся эти строки, ходят слухи о всеобщей забастовке рабочих предприятий черной металлургии Южного Бостона и других частей города, как написано в бостонской газете «Пост».

 

 

Война вернула многих женщин в мастерские и на фабрики, часто несмотря на возражения мужчин, которые считали, что труженицы опускают планку заработной платы. В городе Нью-Йорке девушкам приходилось делать зонтики с 6 часов утра до полуночи, зарабатывая при этом 3 долл. в неделю, из которых работодатели вычитали стоимость иголок и ниток. За шитье хлопчатобумажных сорочек девушки получали 24 цента за 12-часовой рабочий день. В конце 1863 г. работницы Нью-Йорка провели массовый митинг, стремясь найти решение своих проблем. Был сформирован Женский рабочий союз защиты, в Нью-Йорке и Бруклине проведена забастовка женщин, изготовлявших зонты. В Провиденсе (Род-Айленд) появился Женский союз сигарщиц.

К 1864 г. около 200 тыс. рабочих — мужчины и женщины — состояли в тред-юнионах, в некоторых отраслях формировались общенациональные профсоюзы, выпускались газеты рабочего движения.

Армия Союза использовалась для подавления забастовок. Солдат федеральных войск направили в Колд-Спрингс (Нью-Йорк), чтобы прекратить выступление на оружейном заводе, рабочие которого требовали повышения заработной платы. Войска вынудили вернуться на работу бастовавших станочников и портных города Сент-Луис. В Теннесси армейский генерал арестовал и выдворил из штата 200 бастовавших мастеровых. Когда машинисты Редингской железной дороги прекратили работу, забастовку подавляли регулярные войска, как и в случае с шахтерами в графстве Тиога (Пенсильвания).

Белые рабочие-северяне не выказывали особого энтузиазма по поводу войны, которая велась то ли во имя чернокожих невольников, то ли ради капиталистов — во имя кого угодно, только не их самих. А ведь они трудились почти в рабских условиях. Рабочие считали, что война приносит прибыли новому классу миллионеров. Они видели, как подрядчики продают армии бракованные ружья, песок, который выдают за сахар, рожь — под видом кофе; наблюдали, как из лоскутов производят одежду и одеяла для солдат; как на фронт поставляют ботинки с бумажной подошвой; как военные корабли строят из гнилой древесины, а униформа солдат разваливается от дождя.

Ирландские рабочие города Нью-Йорка, сами недавние иммигранты и малоимущие, к которым предвзято относились урожденные американцы, вряд ли могли симпатизировать городскому черному населению, конкурировавшему с ними за места грузчиков, парикмахеров, официантов и домашней прислуги. Чернокожие, лишенные этой работы, часто использовались в качестве штрейкбрехеров. А потом разразилась война, начался призыв в армию, повысился риск погибнуть. Законом о призыве, принятом в 1863 г., было предусмотрено освобождение богачей от службы в армии: они могли заплатить 300 долл. или послать вместо себя замену. Летом 1863 г. среди тысяч жителей Нью-Йорка и других городов распространялась «Песнь призывников»[110]. Вот одна строфа:

 

Мы идем на подмогу, отец Авраам,

Нас еще триста тысяч теперь! Оставляем домашний очаг,

И сердца обливаются кровью,

С тех пор как вина наша — бедность,

Мы подчиняемся твоему указу.

Мы бедны, и нет средств, чтоб свободу купить.

 

Когда в июле 1863 г. начался призыв в армию, толпа разрушила основной призывной пункт в Нью-Йорке. Затем в течение трех дней многие белые рабочие ходили по городу, громя здания, фабрики, трамвайные линии, частные дома. Бунты против призыва — сложное явление, поскольку были направлены и против чернокожих, и против богатых, и против республиканцев. Начав с нападения на призывной пункт, восставшие продолжили акцию, атакуя дома богатых, а затем — убивая негров. Они шли по улицам, вынуждая фабрики закрываться и привлекая в толпу новых сторонников. Мятежники подожгли городской приют для цветных детей-сирот. Они убивали, сжигали и вешали чернокожих, которых хватали на улице. Многих людей утопили в реках.

На четвертый день федеральные войска, возвращавшиеся с Геттисбергской битвы, вошли в город и положили конец бунту. Около 400 человек было убито. Точных данных так никогда и не появилось, но число жертв оказалось больше, чем когда-либо при беспорядках, имевших место в истории США.

Дж. Т. Хедли в работе «Великие бунты в Нью-Йорке» дает красочное описание хронологии событий:

 

 

Второй день… постоянный звук пожарных колоколов только увеличивал ужас, который распространялся с каждым часом. Особенно это касалось негритянского населения… Некоторое время на углу 27-й улицы и 7-й авеню лежал труп негра, раздетого почти догола, а вокруг него собралась толпа ирландцев, плясавших и кричавших, как индейские дикари… Следующим объектом нападения оказалась негритянская парикмахерская, которую подожгли факелом. Негритянский ночлежный дом на той же улице также удостоился визита этих сорвиголов и вскоре был превращен в груду руин. Семидесятилетних стариков и детей, слишком маленьких для того, чтобы понять смысл происходящего, жестоко избивали и убивали.

 

 

Не столь продолжительные и не такие кровавые бунты против призыва в армию имели место и в других северных городах: Ньюарке, Трое, Бостоне, Толидо, Эвансвилле. В Бостоне погибли ирландские рабочие, напавшие на арсенал, — солдаты открыли по ним огонь.

На Юге, за фасадом единства белой Конфедерации, также тлел конфликт. Большинство белых — две трети — не имели рабов. Несколько тысяч семей составляли плантационную элиту. Федеральная перепись населения 1850 г. показала, что доходы 1 тыс. южных семейств, являвшихся экономической верхушкой, составляли около 50 млн долл. в год, при том что остальные 660 тыс. семей вместе взятые получали примерно 60 млн долл. в год.

Миллионы белых южан были малоимущими фермерами, жившими в сараях или заброшенных надворных строениях, обрабатывая землю, которая была столь плоха, что владельцы плантаций ее попросту забросили. Перед самым началом Гражданской войны рабы, трудившиеся на хлопковой фабрике в городе Джексоне (Миссисипи), получали 20 центов в день на питание, а белые рабочие того же предприятия — 30 центов. В августе 1855 г. газета, выходившая в штате Северная Каролина, писала о «сотнях тысяч семей рабочего класса, которые из года в год вели полуголодное существование».

За боевыми возгласами мятежников и легендарным духом Армии Конфедерации скрывалось сильное нежелание воевать. Историк Э. М. Коултер, сочувствовавший Югу, задавался вопросом: «Почему Конфедерация потерпела поражение? Существовало немало сил, приведших ее к разгрому, но обобщить их можно таким фактом: народ недостаточно сильно и не слишком долго стремился к победе». Решающую роль играли не деньги или солдаты, а сила воли и моральный дух.

Закон о призыве, действовавший в Конфедерации, также предполагал, что богатые могут избежать службы. Начали ли солдаты-конфедераты подозревать, что они сражаются за привилегии элиты, к которой им никогда не суждено принадлежать? В апреле 1863 г. в Ричмонде вспыхнул хлебный бунт. В то лето восстания против призыва происходили в разных городах Юга. В сентябре вспыхнул хлебный бунт в Мобиле (Алабама). Дж. Л. Тейтум в своем исследовании «Нелояльность в Конфедерации» пишет: «До окончания войны состояние большого недовольства положением дел проявлялось в каждом штате, и многие нелояльно настроенные люди объединялись в группировки — в некоторых штатах это были хорошо организованные и активные сообщества».

Гражданская война стала одним из первых в мире проявлений современного военного искусства: смертоносные артиллерийские снаряды, пулеметы Гэтлинга, штыковые атаки сочетали неразборчивое убийство всех и вся, свойственное механизированной войне, с рукопашными схватками. Кошмарные сцены не поддавались описанию, кроме как в романах вроде «Алого знака доблести» Стивена Крейна. Во время одной атаки у Петерсберга (Виргиния) полк из штата Мэн, в котором было 850 солдат, потерял за полчаса 632 человека. Это была масштабная мясорубка: с обеих сторон погибли 623 тыс. человек, 471 тыс. получили ранения, т. е. более 1 млн убитыми и ранеными в стране, чье население составляло 30 млн человек.

Неудивительно, что по мере продолжения войны росло число дезертиров. Что касается Армии Союза, то к концу военных действий из нее бежало 200 тыс. человек.

Тем не менее в 1861 г. за Конфедерацию сражались 600 тыс. добровольцев, в Армию Союза многие также вступили волонтерами. Психология патриотизма, соблазн приключений, аура морального крестового похода, созданные политическими лидерами, эффективно сработали, затенив классовое возмущение богатыми и всемогущими и повернув гнев на «врага». Вот что пишет Э. Уилсон в книге «Кровь патриотов», вышедшей после Второй мировой войны:

 

 

В наших недавних войнах мы видели, насколько раскол и разногласия в общественном мнении могут мгновенно обернуться практически полным общенациональным единством, приливом энергии, которая понесет молодежь к гибели и преодолеет любые попытки сдержать этот поток. Единство мужчин на войне подобно стайке рыб, которая отклоняется от курса одновременно и, судя по всему, без указания лидеров, когда появляется тень врага, или закрывающей небо туче саранчи, которая одним импульсом опустится на землю, чтобы поглотить урожай.

 

 

Приглушив раздражающие звуки войны, Конгресс США взялся принимать, а Линкольн — подписывать целую серию законов, предоставлявших бизнесу то, что ему хотелось, и что аграрный Юг блокировал до сецессии. Предвыборная платформа республиканцев образца 1860 г. напрямую была обращена к предпринимателям. В 1861 г. Конгресс принял тариф Моррилла, благодаря которому импортные товары подорожали, что позволило американским промышленникам повысить цены на свои изделия и заставило потребителей в стране платить больше.

В следующем году был принят Закон о гомстедах. По нему 160 акров незанятой государственной земли на Западе мог получить каждый, кто готов был эту землю обрабатывать в течение пяти лет. Любой, кто был в состоянии заплатить по 1,25 долл. за акр, мог приобрести гомстед незамедлительно. Однако необходимые для этого 200 долл. имелись лишь у небольшого числа обычных людей; в дело включились спекулянты, скупившие большую часть земель. Под гомстеды отвели еще 50 млн акров территории. При этом во время Гражданской войны Конгресс и президент безвозмездно передали различным железнодорожным компаниям свыше 100 млн акров. Конгресс также создал национальный банк, сделав правительство партнером банковских кругов и гарантировав их прибыли.

Забастовки продолжались повсюду, и работодатели оказывали давление на Конгресс, чтобы тот оказал им помощь. Закон о трудовых договорах 1864 г. сделал для компаний возможным подписывать контракты с иностранными рабочими, если те обязались отдать годовой заработок в качестве оплаты стоимости въезда в страну. Во время Гражданской войны эта мера предоставила работодателями не только очень дешевую рабочую силу, но и штрейкбрехеров.

Возможно, более важным, чем принятые федеральные законы, выгодные для богатых, было повседневное действие местных законов и законов штатов, защищавших интересы домовладельцев и торговцев. Г. Майерс[111] в своей «Истории крупных американских состояний» комментирует эту ситуацию, рассуждая о росте богатства клана Асторов, значительная часть которого состояла из арендной платы, собранной с жильцов нью-йоркских доходных домов:

 

 

Разве не считается убийством, когда люди, стесненные нуждой, должны гнить в убогих, кишащих микробами многоквартирных домах, в которые никогда не проникает солнечный свет и где болезни нашли для себя благотворную почву для распространения? Тысячи тех, о ком ничего не известно, нашли свою смерть в этих отвратительных местах. Однако с точки зрения Закона арендная плата, собранная Асторами, да и другими домовладельцами, является честно заработанной. Весь институт права не видел в этом ничего необычного и потому очень важно, повторяясь еще и еще, сказать, что Закон не представлял собой свод этики или идеалов прогрессивной части человечества; напротив, подобно тому как в бассейне отражается небо, он отражал требования и эгоистические интересы растущих классов собственников.

 

 

В течение 30 лет до начала Гражданской войны закон в судах все чаще интерпретировался в пользу капиталистического развития страны. Изучая это, М. Хорвиц в своей работе «Трансформация американского законодательства» отмечает, что английское общее право более не являлось неприкосновенным, если оно оказывалось барьером на пути предпринимательства. Владельцам фабрик было предоставлено законное право уничтожать имущество других людей, если для развития бизнеса им представлялся удобный случай. Право на «принудительное отчуждение частной собственности» использовалось для того, чтобы забрать землю у фермеров и передать ее в качестве субсидии компаниям, строившим каналы или железные дороги. Решения о возмещении предпринимателями нанесенного ими ущерба стали выноситься судьями, а не присяжными, вердикты которых были непредсказуемы. Урегулирование споров при помощи арбитража было заменено их судебным разрешением, создав тем самым большую зависимость от адвокатов, и юридическая профессия стала более значимой. Древняя идея справедливой цены на товары переродилась в судах в идею caveat emptor («Будь осторожен, покупатель»), таким образом, отдав поколения потребителей на милость предпринимателям.

Тот факт, что договорное право было нацелено на дискриминацию трудящихся и на пользу бизнесу, показан М. Хорвицем в примере, относящемся к началу XIX в.: суды заявляли, что если работник подписывал контракт на год и уходил с работы до окончания этого срока, тогда ему не положено было получать зарплату даже за то время, которое он отработал. Вместе с тем суды заявляли, что если строительная компания нарушила контракт, то она все равно имеет право на получение оплаты за все работы, произведенные до этого момента.

Лицемерие закона заключалось в предположении, что и рабочий, и железнодорожная компания вступали в договорные отношения, имея равные возможности по отстаиванию своих прав. Массачусетский судья решил, что покалеченный рабочий не заслужил компенсации, так как, подписав контракт, он соглашался взять на себя определенные риски. «Круг замкнулся, закон существовал лишь для того, чтобы утвердить те формы неравенства, которые порождала система рыночных отношений».

Это было время, когда закон даже не делал вида, что защищает трудящихся, — противное случится в следующем столетии. Законы, касающиеся здравоохранения и техники безопасности, или не существовали, или не соблюдались. Когда однажды зимой 1860 г. в Лоренсе (Массачусетс) рухнуло здание пембертоновской фабрики, там находилось 900 человек, в основном женщины. Восемьдесят восемь человек погибли, и, хотя были подтверждения того, что строение никогда не было рассчитано на размещенное в нем тяжелое оборудование и об этом было известно инженеру-строителю, жюри присяжных не усмотрело в деле «доказательств преступных намерений».

М. Хорвиц так обобщает происходившее в судах к началу Гражданской войны:

 

 

К середине XIX в. юридическая система была переоформлена в пользу коммерсантов и промышленников за счет фермеров, рабочих, потребителей и других гораздо менее могущественных групп общества.

… она активно продвигала идею законного перераспределения богатств, направленную против самых слабых социальных групп.

 

 

В старину диспропорция в распределении богатства достигалась путем простого использования силы. В период новой истории эксплуатация маскируется законами, которые выглядят как нейтральные и справедливые. Ко времени Гражданской войны в США вовсю шел процесс модернизации.

Когда война закончилась, необходимость в национальном единстве уменьшилась, и простые люди получили возможность вернуться к повседневной жизни, озаботиться своим выживанием. Распущенные по домам военные теперь оказались на улице, бывшие солдаты искали работу. В июне 1865 г. «Финчере трейдс ревью» писала: «Как и следовало ожидать, солдаты, вернувшиеся с фронта, уже запрудили улицы в поисках работы».

Города, в которые возвращались демобилизованные, были смертельными ловушками, где их поджидали тиф, туберкулез, голод и пожары. В Нью-Йорке 100 тыс. человек жили в подвалах трущоб; 12 тыс. женщин работали в публичных домах, чтобы не умереть с голоду; кучи уличного мусора 2 фута высотой кишели крысами. В Филадельфии, где богачи получали питьевую воду из реки Скулкилл, все остальные брали ее из реки Делавэр, в которую каждый день сбрасывали 13 млн галлонов нечистот. Во время Великого чикагского пожара[112] в 1871 г. многоквартирные дома падали один за другим так быстро, что свидетели говорили о том, что по раздававшимся звукам это напоминало землетрясение.

После войны в рабочей среде началось движение за 8-часовой рабочий день, чему способствовало создание первой общенациональной федерации профсоюзов — Национального рабочего союза (НРС). В результате продолжавшейся три месяца забастовки 100 тыс. рабочих Нью-Йорка добились установления 8-часового рабочего дня, и, отмечая свою победу в июне 1872 г., 150 тыс. человек маршем прошли по городу. «Нью-Йорк таймс» задавалась вопросом, какой процент бастующих составляли «чистокровные американцы».

Женщины, которых война привела на работу в промышленность, также организовывали профсоюзы: сигарщиц, портних, швей, работниц, делавших зонты, шляпниц, печатниц, прачек, обувщиц. Они создали союз «Дочери св. Криспина»[113], впервые добились приема женщин в Союз сигарщиков и в Национальный союз печатников. Гасси Льюис из Нью-Йорка стала секретарем-корреспондентом последнего. Но рабочие сигарных фабрик и типографий организовали лишь 2 из 30 с лишним общенациональных профсоюзов, и в целом женщин стремились исключить из этого движения.

В 1869 г. в Трое (Нью-Йорк) забастовали прачки, стиравшие воротнички, чья работа, по описанию современника, заключалась в стоянии «над корытом для стирки и перед гладильным столом в окружении печей и при температуре, в среднем достигавшей 100 градусов[114], при зарплате 2–3 долл. в неделю». Их лидером стала Кейт Маллейни, второй вице-президент НРС. На митинг в поддержку бастующих пришли 7 тыс. человек; женщины организовали кооперативную фабрику по производству воротничков и манжет, чтобы предоставлять бастующим работу и продолжать стачку. Но время шло, и внешняя поддержка истощалась. Работодатели запустили в производство бумажные воротнички, что сократило потребность в услугах прачек. Забастовка закончилась безуспешно.

Опасности, поджидавшие фабричных рабочих, подталкивали их к созданию организаций. Работа нередко была круглосуточной. В 1866 г. однажды ночью на фабрике в Провиденсе (Род-Айленд) вспыхнул пожар. Среди почти 600 работников, большей частью женщин, возникла паника, многие выбросились из окон верхних этажей и погибли.

В Фолл-Ривере (Массачусетс) ткачихи создали независимый от мужчин-ткачей профсоюз. Они отказались от 10-процентного сокращения заработной платы, на которое согласились ткачи, провели забастовки на трех фабриках, добившись поддержки среди мужчин, и остановили работу 3,5 тыс. ткацких и 156 тыс. прядильных станков. В целом в акциях приняли участие 3,2 тыс. работников. Однако их детей надо было кормить; рабочим пришлось вернуться на свои места, предварительно подписав так называемую «железную клятву» (позднее названную «контрактом желтой собаки») — обязательство не вступать в профсоюз.

В то же время чернокожие рабочие поняли, что НРС с неохотой принимает их в свои ряды. Тогда они создали собственные тред-юнионы и проводили свои забастовки — как, например, в 1867 г. рабочие пристани в Мобиле (Алабама), или грузчики-негры в Чарлстоне, или докеры в Саванне. Видимо, это оказало воздействие на НРС, на съезде которого в 1867 г. была принята резолюция о приеме женщин и чернокожих, провозглашавшая, что в «вопросе о правах трудящихся нет ни цвета кожи, ни половой принадлежности». Один журналист писал о замечательных проявлениях межрасовой солидарности на этом съезде:

 

 

Когда уроженец штата Миссисипи и бывший солдат Конфедерации, обращаясь к собравшимся, называет цветного делегата, который выступал перед ним, «джентльменом из штата Джорджия»… когда страстный сторонник Демократической партии из Нью-Йорка с сильным ирландским акцентом провозглашает, что, как мастеровой или гражданин, он не просит для себя каких-либо привилегий, которыми не готов поделиться с любым человеком, будь он белым или чернокожим… тогда и в самом деле можно с уверенностью утверждать, что время несет удивительные перемены…

 

 

Однако большинство профсоюзов все-таки не принимало черных американцев, или их просили создавать собственные местные отделения.

НРС начал уделять все больше внимания политическим вопросам, особенно реформе денежной политики, требуя выпустить в обращение бумажные купюры — гринбеки. По мере того как Союз все в меньшей степени становился организатором борьбы рабочих и все в большей — лобби в Конгрессе, озабоченным вопросами голосования, НРС утрачивал жизнеспособность. Внимательно следивший за развитием рабочего движения Фридрих Зорге писал в 1870 г. Карлу Марксу в Англию: «Национальный рабочий союз, который в начале своего развития имел столь блестящие перспективы, отравился гринбекизмом и медленно, но верно умирает».

Возможно, тред-юнионы не были способны увидеть ограниченность законодательных реформ во времена, когда такие реформаторские законы принимались впервые и на них возлагались большие надежды. В 1869 г. легислатура Пенсильвании приняла закон о безопасной эксплуатации шахт, предусматривавший «контроль за соблюдением техники безопасности и вентиляции на шахтах, а также защиту жизней горняков». Только спустя столетие нескончаемой череды аварий на этих шахтах станет ясно, насколько недостаточно было лишь этих слов, — их хватало разве что для успокоения негодующих шахтеров.

В 1873 г. страну опустошил очередной экономический кризис. Паника началась после закрытия банковского дома Джея Кука — банкира, который в период Гражданской войны только в качестве комиссионных от продажи государственных облигаций зарабатывал 3 млн долл. в год. Восемнадцатого сентября 1873 г., пока президент У. Грант мирно спал в филадельфийском особняке Кука, хозяин отправился в центр города, чтобы повесить замок на свой банк. Люди теперь были лишены возможности выплачивать по ипотечным кредитам: закрылось 5 тыс. компаний, а их работники оказались на улице.

Конечно, свою роль сыграл не только Джей Кук. Кризис был встроен в саму систему, имевшую хаотичную основу, и в ней спокойно себя чувствовали только богачи. Это была система, периодически подвергавшаяся кризисам в 1837, 1857, 1873 гг. (позднее они случались в 1893, 1907, 1919, 1929 гг.), которые уничтожали малый бизнес и приносили трудовому люду холод, голод и смерть, тогда как состояния Асторов, Вандербилтов, Рокфеллеров и Морганов продолжали расти в годы войны и в мирное время, в периоды кризиса и после его окончания. Во время кризиса 1873 г. Карнеги захватывал рынок стали, а Рокфеллер уничтожал своих конкурентов по нефтяному бизнесу.

Заголовок в ноябрьском номере 1873 г. нью-йоркской газеты «Гералд» гласил: «ДЕПРЕССИЯ НА РЫНКЕ ТРУДА В БРУКЛИНЕ». Далее перечислялись закрытые предприятия и массовые увольнения: фабрики по производству войлочных юбок и багетов, стеклорезное производство, сталелитейный завод. В женских профессиях это касалось модисток, портних, обувщиц.

Депрессия продолжалась в течение 70-х годов XIX в. В первые три месяца 1874 г. 90 тыс. рабочих, из них более половины — женщины, вынуждены были ночевать в полицейских участках Нью-Йорка. Этих людей называли «барабанами», поскольку они имели право провести одну или две ночи в месяц в любом участке, а дальше им приходилось «вертеться». По всей стране жильцов выселяли из домов. Многие скитались по городам в поисках пищи.

Отчаявшиеся рабочие пытались уехать в Европу или Южную Америку. В 1878 г. переполненный пароход «Метрополией, вышел из США в направлении Южной Америки и затонул со всеми пассажирами на борту. Нью-йоркская газета «Трибюн» писала: «Через час после того, как новости о том, что корабль пошел ко дну, достигли Филадельфии, контору гг. Коллинсов осаждали сотни измученных голодом честных людей, которые умоляли взять их вместо утонувших рабочих».

Массовые митинги и демонстрации проходили по всей стране. Создавались советы безработных. В конце 1873 г. митинг в здании Куперовского института в Нью-Йорке, организованный профсоюзами и американской секцией I Интернационала (основанного в 1864 г. в Европе К. Марксом и другими деятелями), привлек огромную толпу, выплеснувшуюся на улицы. Участники митинга потребовали, чтобы законопроекты перед принятием одобрялись всеобщим голосованием, чтобы частные лица не имели более 30 тыс. долл., чтобы был введен 8-часовой рабочий день. В принятой резолюции также говорилось:

 

 

Поскольку мы являемся трудолюбивыми, послушными закону гражданами, уплачивающими все налоги, оказывающими поддержку и повиновение правительству,

Постановляем, что в это бедственное время мы берем на себя заботу о себе и наших семьях, о пище и крове и мы объявляем нашу волю городской казне, что отказываемся платить налоги до тех пор, пока не получим работу…

 

 

В Чикаго 20 тыс. безработных прошли по улицам города к зданию мэрии, требуя: «Хлеб — нуждающимся, одежду — голым, дома — бездомным». Результатом акций вроде этой стало оказание некоторой помощи примерно 10 тыс. семей.

В январе 1874 г. в Нью-Йорке большая демонстрация рабочих, которую полиция не пустила к зданию мэрии, направилась к Томпкинс-сквер и там полицейские им сообщили, что митинг запрещен. Демонстранты остались на площади, где их атаковала блюстители порядка. Вот что писала одна из газет:

 

 

Полицейские дубинки поднимались и опускались. Женщины и дети с криками бежали во всех направлениях. Многие из них были растоптаны во время панического бегства толпы. На улице конная полиция сбивала с ног зевак и безжалостно избивала их дубинками.

 

 

Забастовки были организованы на текстильных фабриках Фолл-Ривера (Массачусетс). В Пенсильвании, в районе добычи антрацита, произошла так называемая «долгая забастовка», а ее участники, ирландцы, состоявшие в «Древнем ордене ибернийцев», были обвинены в актах насилия, преимущественно на основании свидетельских показаний частного детектива, внедренного в ряды шахтеров. Их называли «Молли Магвайрс». Суд признал этих людей виновными. Как считает Ф. Фонер, изучавший свидетельства очевидцев, их подставили, поскольку забастовщики являлись профсоюзными активистами. Историк цитирует газету «Айриш уорлд», с сочувствием относившейся к бастующим, которая называла их «умными людьми, чье руководство придавало сил сопротивлению шахтеров бесчеловечному сокращению их заработков». Фонер также ссылается на газету «Майнере джорнэл», издававшуюся владельцами шахт, которая так писала о казненных: «Что собственно они сделали? Когда оплата труда казалась им неприемлемой, они организовывали и проводили забастовку».

Всего, по данным автора исследования «Молли Магвайрс» Э. Бимбы, было казнено 19 человек. Имели место разрозненные акции протеста со стороны рабочих организаций, но массового движения, которое смогло бы остановить казни, так и не возникло.

Это было время, когда работодатели привлекали недавних иммигрантов — отчаянно нуждавшихся в работе, отличавшихся от массы бастующих своим языком и культурой — в качестве штрейкбрехеров. В 1874 г. для замены бастовавших горняков в район Питтсбурга, где велась добыча битуминозного угля, привезли итальянцев. В результате трех из них убили, а на судебных процессах присяжные из числа местных жителей оправдали бастующих; между итальянцами и остальными организованными в профсоюз рабочими возникла вражда.

1876 год — год столетия провозглашения Декларации независимости — принес с собой целый ряд новых деклараций, которые воспроизводятся Ф. Фонером в работе «Мы, другой народ». Белые и чернокожие по отдельности высказывали свое разочарование. В «Негритянской декларации независимости» осуждалась Республиканская партия, на которую чернокожие возлагали надежду обретения полной свободы, а цветным избирателям предлагалось вести независимую политическую деятельность. Рабочая партия штата Иллинойс на праздновании 4 июля, организованном в Чикаго немецкими социалистами, в своей Декларации независимости провозглашала:

 

 

Нынешняя система позволяет капиталистам создавать в собственных интересах законы, направленные на нанесение ущерба и угнетение рабочих.

Она сделала саму Демократию, ради которой сражались и умирали наши праотцы, посмешищем и темным делом, из-за того, что предоставила собственности непропорционально большое представительство и контроль над законодательством.

Она позволила капиталистам… обеспечить поддержку со стороны правительства, получить земельные гранты и денежные ссуды эгоистичным железнодорожным компаниям, которые, монополизировав средства передвижения, способны теперь обманывать и производителя, и потребителя…

Она представила миру абсурдный спектакль смертельной гражданской войны за ликвидацию рабства негров, при том что большинство белого населения, те, кто создал все благосостояние нации, вынуждены страдать от кабалы гораздо более унизительной и оскорбительной…

Она позволила капиталистам как классу ежегодно присваивать 5/6 всей произведенной в стране продукции…

Таким образом, она не позволила человечеству воплотить свое естественное предназначение на земле. Уничтожив замыслы, предотвратив браки или вызвав к жизни фиктивные либо неестественные союзы, она сократила жизнь человека, разрушила моральные устои и усилила преступность, коррумпировала судей, священников и государственных мужей, поколебала в людях уверенность, любовь и честь, сделала жизнь эгоистичной, безжалостной борьбой за выживание вместо благородной и щедрой борьбы за совершенство, в которой равные возможности даны всем, а жизнь человека свободна от неестественной и приводящей к деградации конкуренции за хлеб насущный…

Поэтому мы, представители рабочих города Чикаго, собравшиеся на массовый митинг, торжественно провозглашаем и заявляем…

Что мы свободны от всяческой лояльности существующим политическим партиям этой страны, а также то, что, будучи свободными и независимыми производителями, мы будем стремиться обрести полную власть для создания собственных законов, руководства собственным производством и самоуправления, признавая, что нет прав без обязанностей и нет обязанностей без прав. Поддерживая настоящую декларацию, всецело полагаясь на помощь и сотрудничество со стороны всех трудящихся, мы вручаем друг другу наши жизни, средства и священную честь.

 

 

В 1877 г. страна пребывала в глубокой депрессии. В то лето в душных городах, где неимущие семьи жили в подвалах и пили зараженную воду, среди детей начались масштабные эпидемии. «Нью-Йорк таймс» писала: «… уже слышен плач умирающих детей… Вскоре, если судить по прошлому, еженедельно в городе будут умирать тысячи младенцев». В первую неделю июля в Балтиморе, где сточные воды текли по улицам, скончалось 139 малышей.

В том же году не менее десяти городов были охвачены бурными забастовками железнодорожников; от них страна вздрогнула так, как ни от одного другого конфликта в истории рабочего движения.

Все началось с сокращения заработной платы в железнодорожных компаниях, где напряжение и так было высоко: низкие ставки (зарплата тормозных кондукторов, работавших по 12 часов, составляла 1,75 долл. в день), махинации и спекуляции руководства железнодорожных компаний, гибель рабочих и получение ими увечий (потеря рук, ног, пальцев, падение между вагонами).

На вокзале железной дороги «Балтимор — Огайо» в Мартинсберге (Западная Виргиния) рабочие, готовые отстаивать свою зарплату, начали забастовку. Они отсоединили локомотивы, загнали их в депо и объявили, что ни один поезд не уйдет из города, пока руководство компании не отменит 10-процентное сокращение жалованья. Чтобы поддержать стачечников, собралась такая толпа, разогнать которую местной полиции было не по силам. Чиновники компании обратились к губернатору с просьбой защитить их при помощи военных, и он направил на место ополчение. Поезд под охраной отряда милиции попытался пройти сквозь кордон, и один из бастующих, пытавшихся свести его с рельсов, вступил в перестрелку с ополченцем, старавшимся остановить забастовщика. Пули попали ему в бедро и руку, которую в тот же день ампутировали, и спустя девять дней раненый скончался.

Теперь в депо Мартинсберга застряли 600 грузовых поездов. Губернатор Западной Виргинии обратился к недавно избранному президенту США Разерфорду Хейсу с просьбой направить в штат федеральные войска, поскольку сил милиции оказалось недостаточно. На самом деле на ополчение нельзя было полностью полагаться, поскольку в него входило немало рабочих-железнодорожников. Большая часть американской армии была вовлечена в стычки с индейцами на Западе. Конгресс еще не выделил ассигнования на содержание армии, но Дж. П. Морган, Огаст Белмонт и другие банкиры предложили деньги взаймы на выплаты офицерам (но не рядовым). Федеральные войска прибыли в Мартинсберг, и движение товарных поездов было восстановлено.

В Балтиморе толпа, состоявшая из тысяч сочувствовавших бастовавшим железнодорожникам, окружила арсенал Национальной гвардии, вызванной губернатором по требованию руководства железной дороги «Балтимор-Огайо». Люди швыряли камни; солдаты вышли и открыли огонь. Улицы стали местом перемещающихся кровопролитных столкновений. К ночи погибли десять мужчин или мальчишек, многие были тяжело ранены, один солдат также получил ранение. Из 120 солдат половина прекратила сопротивление, а другая половина направилась в депо, где толпа, состоявшая из 200 человек, разгромила паровоз пассажирского состава, разобрала пути и вновь на отходе вступила в бой с милицией.

К этому моменту депо окружили 15 тыс. человек. Вскоре были подожжены три пассажирских вагона, железнодорожная платформа и локомотив. Губернатор попросил прислать федеральные войска, и Хейс на это откликнулся. В Балтимор прибыли 500 солдат, которые навели порядок в городе.

Теперь восстание рабочих-железнодорожников охватило другие районы. Джозеф Дейкус, редактор издававшейся в Сент-Луисе газеты «Рипабликен», писал:

 

 

Забастовки происходили почти ежечасно. Великий штат Пенсильвания охватили волнения; Нью-Джерси был парализован от страха; Нью-Йорк собирал целую армию ополченцев; Огайо содрогался от озера Эри до реки Огайо; Индиана пребывала в ожидании худшего. Иллинойс, и особенно его великий мегаполис Чикаго, судя по всему, был на грани смятения и беспорядков. Сент-Луис уже почувствовал воздействие признаков, предупреждающих о грядущем восстании…

 

 

Стачка распространилась на Питтсбург и Пенсильванскую железную дорогу. Вновь события происходили за рамками организованной профсоюзной деятельности, став незапланированным выплеском ярости. Изучавший забастовки 1877 г. историк Р. Брюс, пишет в своей работе «1877 год. Год насилия» о сигнальщике Гасе Харрисе. Этот человек отказался работать на «двуглавом» — поезде на двойной тяге, тянувшем вдвое больший состав. Железнодорожники возражали против использования таких составов, поскольку для их обслуживания требовалось меньше рабочих, а работа тормозных кондукторов делалась более опасной:

 

 

Он самостоятельно принял решение, оно не было частью заранее продуманного плана или общих соображений. Не спал ли он в ту ночь, слушал ли звуки дождя и вопрошал ли себя, что будет, если он посмеет бросить работу, присоединится ли к нему кто-то еще, взвешивал ли свои шансы на успех? Или он просто проснулся к завтраку, которым не наелся, видел своих детей, как они, жалкие и полуголодные, уходят, бродил поутру в раздумьях, а затем импульсивно проявил накопившуюся ярость?

 

 

Когда Г. Харрис отказался от работы, так же поступили и остальные члены бригады. Количество бастующих умножились — к ним присоединились молодежь и рабочие с заводов и фабрик (в Питтсбурге было 33 сталелитейных завода, 73 стеклодувных фабрики, 29 нефтеперерабатывающих заводов, 158 угольных шахт). Движение грузовых поездов из города прекратилось. Союз тормозных кондукторов не участвовал в организации этой акции, но вступил в действие, созвав митинг и предложив «всем рабочим проявить солидарность со своими братьями-железнодорожниками».

Железнодорожное руководство и местные официальные лица решили, что питтсбургская милиция не должна убивать своих земляков, и настаивали на привлечении войск из Филадельфии. К этому моменту в Питтсбурге простаивали 2 тыс. вагонов. Войска из Филадельфии прибыли и занялись расчисткой путей. В солдат полетели камни. Началась перестрелка между толпой и военными. По крайней мере десять человек — только рабочие, большинство которых не являлись железнодорожниками, — были убиты.

Теперь в ярости поднялся весь город. Толпа окружила войска, вошедшие в депо. Были подожжены вагоны, загорелись окружающие здания и, наконец, само депо; военный отряд был вынужден покинуть территорию. Опять произошла перестрелка, начался пожар в Юнион-депо железной дороги, тысячи людей разграбили грузовые вагоны. Огромный элеватор и небольшой район города выгорели. В течение нескольких дней было убито 24 человека, в том числе 4 солдата. Семьдесят девять зданий сгорели дотла. То, как развивалась ситуация в Питтсбурге, напоминало всеобщую забастовку, в которой участвовали рабочие заводов, вагоностроители и ремонтники, шахтеры, разнорабочие и работники сталелитейного завода Карнеги.

На подмогу была вызвана Национальная гвардия Пенсильвании в полном составе (9 тыс. человек). Но многие подразделения не могли передислоцироваться, так как в других населенных пунктах бастующие держали под контролем транспорт. В Лебаноне (Пенсильвания) восстала рота Национальной гвардии, прошедшая маршем через ликующий городок. В Алтуне солдаты, окруженные бунтарями, неспособные уехать из-за саботажа машинистов, сдались, сложили оружие, побратались с толпой, после чего их отпустили домой под аккомпанемент поющего квартета негритянской роты милиции.

В столице штата — городе Гаррисберге, как и во многих других местах, значительную часть толпы составляли подростки, в том числе чернокожие. Филадельфийские милиционеры по пути из Алтуны пожимали руки, протянутые собравшимися, сдали оружие, подобно военнопленным, прошли по улицам, были накормлены в местной гостинице и отправлены домой. Бунтовщики согласились с требованием мэра складировать сданные ружья в здании муниципалитета. Фабрики простаивали, магазины были закрыты. После нескольких случаев мародерства гражданские патрули по ночам охраняли порядок на улицах.

Там, где бастующим не удалось взять ситуацию под свой контроль, как, например, в Поттсвилле (Пенсильвания), это могло быть вызвано отсутствием единства в их рядах. Представитель «Филадельфия энд Рединг коул энд айрон компани» в этом городке писал: «У этих людей нет организации, а для того чтобы ее создать, между ними существует слишком много межрасовой зависти».

В Рединге (Пенсильвания) такой проблемы не было: 90 % населения являлись местными уроженцами, а остальные в основном иммигрантами из Германии. Железная дорога задержала выплату зарплат на два месяца, и было создано отделение Союза тормозных кондукторов. На митинг собралось 2 тыс. человек, а в это время мужчины, измазав лица угольной пылью, начали методично уничтожать пути, замыкать стрелки, сводить с рельсов вагоны; они подожгли товарные вагоны и железнодорожный мост.

Прибыло подразделение Национальной гвардии, только что участвовавшее в казни членов «Молли Магвайрс». Из толпы начали бросать камни и стрелять из пистолетов. Солдаты открыли ответный огонь. Р. Брюс пишет: «В сумерках шесть человек остались лежать на земле: пожарный, машинист, ранее работавший на Редингской дороге, столяр, лавочник, рабочий прокатного цеха, разнорабочий… Полицейский и другой человек лежали, находясь при смерти». Пятеро из раненых скончались. Толпа еще больше разъярилась, ее действия становились все более угрожающими. Часть солдат объявили, что не станут стрелять, один из них даже заявил, что скорее всадит пулю в голову президента компании «Филадельфия энд Рединг коул энд айрон компани». Шестнадцатый Моррис-таунский волонтерский полк сложил оружие. Некоторые ополченцы выбросили винтовки и отдали боеприпасы толпе. Когда национальные гвардейцы ушли, прибыли федеральные войска и взяли ситуацию под контроль, а местная полиция начала производить аресты.

Одновременно лидеры крупных железнодорожных братств: Ордена железнодорожных кондукторов, Братства кочегаров, Братства паровозных машинистов — сняли с себя ответственность за забастовку. В прессе обсуждалось «широкое распространение… коммунистических идей… среди рабочих шахт, фабрик и на железных дорогах». Действительно, в Чикаго, например, очень активно действовала Рабочая партия, в которой состояли несколько тысяч человек, в большинстве своем выходцы из Германии и Богемии. Эта организация была связана с I Интернационалом в Европе. Во время стачек железнодорожников, происходивших летом 1877 г., партия созвала массовый митинг, на который пришли 6 тыс. человек, потребовавших национализации железных дорог. С пламенной речью выступил Алберт Парсонс[115]. Сам он был уроженцем Алабамы, во время Гражданской войны воевал на стороне Конфедерации, женился на смуглой женщине с испанской и индейской кровью, работал наборщиком и стал одним из лучших англоязычных ораторов из тех, кто поддерживал Рабочую партию.

На следующий день толпа молодежи, не связанная с организаторами прошедшего митинга, двинулась к железнодорожным депо, перекрыла пути товарным составам, отправилась на фабрики, призвав на подмогу фабричных рабочих и рабочих скотобоен, а также экипажи судов на озере Мичиган, заставила закрыться кирпичные заводы и лесопилки. В тот же день Парсонса уволили с работы в чикагской газете «Таймс» и внесли в «черный список».

Полиция атаковала толпу. В репортажах прессы говорилось: «Звук дубинок, опускавшихся на черепа, вызывал тошноту в первую минуту, пока к нему не привыкали. Казалось, от каждого удара падал один из бунтовщиков, поскольку земля была покрыта их телами». В качестве подкрепления национальных гвардейцев и ветеранов Гражданской войны прибыли две роты пехотинцев армии США. Полиция открыла огонь по нахлынувшей толпе, три человека были убиты.

На следующий день 5 тыс. вооруженных людей вступили в бой с полицией. Полицейские неоднократно открывали огонь. Когда все было кончено и произвели подсчет убитых, ими оказались, как обычно, рабочие и мальчишки — 18 человек с размозженными дубинками черепами и изрешеченными пулями телами.

Одним из городов, где восстанием руководила Рабочая партия, был Сент-Луис — город мукомолен, литейных цехов, мясокомбинатов, мастерских, пивоварен и железнодорожных депо. Здесь, как и везде, железнодорожников затронули сокращения заработной платы. В городе было около 1 тыс. членов Рабочей партии, в которой состояли многие пекари, бондари, столяры, сигарщики, пивовары. Местное отделение партии состояло из четырех секций, сформированных по национальному принципу: немецкой, английской, французской, богемской.

Представители всех этих секций отправились на пароме через Миссисипи на массовый митинг железнодорожников в Ист-Сент-Луисе.

Один из ораторов сказал собравшимся: «Все, что вам необходимо сделать, джентльмены, поскольку число на вашей стороне, так это объединиться вокруг одной идеи — идеи о том, что рабочий должен править страной. То, что производит человек, должно принадлежать ему, а рабочие создали эту страну». Железнодорожники Ист-Сент-Луиса объявили стачку. Мэром города был иммигрант из Европы, сам являвшийся в молодости активным революционером, и в городе доминировали голоса бастующих.

В самом Сент-Луисе Рабочая партия созвала массовый митинг под открытым небом, на который пришли 5 тыс. человек. Очевидно, что партия была движущей силой стачки. Ораторы, возбужденные толпой, становились более радикальными: «… капитал превратил свободу в крепостничество, мы должны сражаться или умереть». Они призывали к национализации железных дорог, шахт, да и всей промышленности.

На другом массовом митинге Рабочей партии чернокожий оратор выступил от имени тех, кто работал на пароходах и плотинах. Он спросил: «Поддержите ли вы нас независимо от цвета кожи?» Откликом толпы было: «Поддержим!» Создали исполнительный комитет, который призвал к всеобщей забастовке во всех отраслях промышленности Сент-Луиса.

Вскоре листовки в поддержку всеобщей забастовки распространились по всему городу. Вдоль реки прошли 400 негров, работавших на пароходах и пристанях. Шестьсот фабричных рабочих прошествовали под лозунгом: «Нет монополиям — права рабочим!» Огромная процессия двигалась по городу и закончилась демонстрация митингом, в котором участвовали 10 тыс. человек, слушавшие выступления ораторов-коммунистов: «Народ встает в полный рост и провозглашает, что более не станет соглашаться с угнетением со стороны непроизводительного капитала».

Д. Бёрбэнк в своей книге «Власть толпы», посвященной событиям в Сент-Луисе, пишет:

 

 

Только в окрестностях Сент-Луиса первоначальная забастовка на железных дорогах переросла в такую системно организованную акцию, полностью парализовавшую всю промышленность, что применительно к ней оправдан термин «всеобщая забастовка». И только там социалисты стали неоспоримыми лидерами… ни один из американских городов не приближался так близко к тому, чтобы им правил совет рабочих, как мы сейчас это называем, как это было в Сент-Луисе (Миссури) в 1877 г.

 

 

Железнодорожные стачки стали предметом новостей в Европе. Маркс писал Энгельсу: «Что ты скажешь о рабочих Соединенных Штатов? Этот первый взрыв против олигархии объединенного капитала, возникшей после Гражданской войны, конечно, подавлен, но, весьма вероятно, может послужить в Соединенных Штатах исходным пунктом для образования серьезной рабочей партии».

В Нью-Йорке несколько тысяч человек собрались на Томпкинс-сквер. Тональность митинга была умеренной, участники заявляли о «политической революции посредством избирательной урны». Говорили и такое: «Если вы объединитесь, в течение пяти лет мы можем получить тут социалистическую республику… Какое бы это было прекрасное утро на помрачневшей земле». Это было мирное собрание. Последними словами, прозвучавшими с платформы, на которой стояли ораторы, были: «Кем бы мы, бедняки, ни были, у нас есть свобода слова, и никто не может забрать ее у нас». После этих слов полиция перешла в наступление, применив дубинки.

В Сент-Луисе, как и везде, импульсы толпы, митинги и энтузиазм невозможно было поддерживать постоянно. По мере того как эти вспышки угасали, власти восстанавливали порядок силами полиции, милиции и федеральных войск. Полиция совершила налет на штаб-квартиру Рабочей партии и арестовала 70 человек; исполнительный комитет, который некоторое время фактически контролировал ситуацию в городе, теперь оказался за решеткой. Бастующие сдали позиции; сокращение зарплат осталось в силе; 131 лидер забастовки был уволен компанией Берлингтонской железной дороги.

К тому моменту, когда великие железнодорожные стачки 1877 г. закончились, 100 человек погибли, 1 тыс. оказались в тюрьме, в забастовках приняли участие 100 тыс. рабочих, забастовочное движение вовлекло в свои ряды бесчисленное количество городских безработных. В пик стачек было парализовано более половины грузовых перевозок на 75 тыс. миль железных дорог страны.

Железнодорожные компании пошли на определенные уступки, отказались от некоторых сокращений зарплаты, одновременно усилив свою «угольно-железную полицию»[116]. В ряде крупных городов были построены арсеналы Национальной гвардии с бойницами. Р. Брюс считает, что благодаря стачкам многие узнали о тяготах своих сограждан, а Конгресс начал принимать законы о регулировании деятельности железнодорожных компаний. Эти стачки стимулировали деловой тред-юнионизм Американской федерации труда[117], а также идею об общенациональном объединении профсоюзов, предложенную «Орденом рыцарей труда»[118], и способствовали созданию в течение двух последующих десятилетий независимых фермерско-рабочих партий.

В 1877 г., т. е. в том году, когда чернокожие поняли, что у них недостаточно сил, чтобы превратить в реальность обещанное во время Гражданской войны равноправие, рабочие осознали, что пока еще не едины и не могут победить союз частного капитала и государственной власти. Однако история продолжала свой ход.

 

Дата: 2019-02-02, просмотров: 302.