Глава III . Систематическая грамматика
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Синтаксис. Универсальная грамматика? Различия между языками. Какие категории признавать. Синтаксические категории. Синтаксис и логика. Понятийные категории.

Синтаксис

 

Второй основной раздел грамматики, как мы уже говорили, занимается рассмотрением тех же самых явлений, что и первый, но с другой точки зрения, а именно изнутри, или с точки зрения значения (3>Ф). Мы называем этот раздел синтаксисом. Его подразделения устанавливаются в соответствии с грамматическими категориями, значение и употребление которых в речи и дается в этом разделе.

Одна из глав синтаксиса рассматривает число; сначала перечисляются различные способы образования множественного числа (dogs «собаки», oxen «волы», feet «ноги», we «мы», those «те» и т.д.); это можно сделать без большого труда и в самом общем виде путем ссылок на соответствующие параграфы морфологии, в которых были уже рассмотрены все окончания и другие формативы. Затем описываются особенности, свойственные всем формам единственного числа и всем формам множественного числа независимо от способа их образования, например: употребление множественного числа в сочетании a thousand and one nights «тысяча и одна ночь» (в датском и немецком ввиду наличия числительного «один» употребляется форма единственного числа), единственного числа в сочетании more than one man «более одного человека» (== more men than one), родовое употребление единственного или множественного для обозначения всего класса ( a cat is a four-footed animal «кошка – четвероногое животное», cats are four-footed animals «кошки – четвероногие животные») и многие другие явления, которые не могли найти себе места в разделе морфологии.

Под заголовком «Падеж» мы рассматриваем наряду с другими явлениями родительный падеж и его синоним – предложное сочетание с of (которое часто ошибочно называют родительным падежом): Queen Victoria’s death == the death of Queen Victoria «смерть королевы Виктории». Следует выделить те случаи, где невозможно заменить одну из этих форм другой (I bought it at the butcher ’ s «Я купил это в мясной лавке», с одной стороны, и the date of her death «дата ее смерти», с другой). В главе о степенях сравнения сопоставляются такие формы, как sweetest «сладчайший», best «наилучший» и most evident «самый очевидный», которые в морфологии рассматриваются под различными заголовками; здесь дается также употребление сравнительной и превосходной степени, когда речь идет о двух лицах или предметах. Одна глава посвящается различным способам выражения будущности (I start to-morrow «Я отправляюсь завтра»; I shall start to-morrow «Я отправлюсь завтра»; Не will start to-morrow «Он отправится завтра»; I am to start to-morrow «Мне предстоит отправиться завтра», I may start tomorrow «Может быть, я отправлюсь завтра», I am going to start to-morrow «Я собираюсь отправиться завтра»). Этих указаний достаточно для того, чтобы вскрыть сущность синтаксического рассмотрения грамматических явлений. Те же самые факты, о которых уже шла речь в морфологической части, рассматриваются здесь с другой точки зрения; мы сталкиваемся здесь с новыми проблемами более всеобъемлющего характера. Наш метод двустороннего подхода дает нам возможность составить более ясное представление, чем прежние методы, о сложной грамматической системе такого языка, как английский. Чтобы сделать это еще более очевидным, мы попытаемся изобразить в схематическом виде одну из частей этой системы с ее многочисленными пересечениями форм и функций.

Если теперь сравнить две стороны грамматики и вспомнить то, что было сказано выше о двух сторонах словаря, то можно обнаружить, что эти две точки зрения являются в действительности точками зрения слушателя и говорящего соответственно. В диалоге слушатель имеет дело с определенными звуками и формами и должен выяснить их значение; таким образом, он отправляется от внешней стороны и приходит к внутренней (Ф > З). Говорящий, напротив, отправляется от определенных мыслей, которые он собирается сообщить; для него заранее данной величиной является значение, и он должен найти средства для выражения этого значения: таким образом, говорящий совершает путь от внутренней стороны к внешней (З > Ф).

 

Универсальная грамматика?

 

В отношении категорий, которые следует установить в синтаксической части нашей грамматической системы, прежде всего необходимо поставить чрезвычайно важный вопрос, а именно: какими являются эти категории – чисто логическими или чисто лингвистическими категориями? Если остановиться на первом решении, тогда категории окажутся универсальными, т.е. общими для всех языков. В случае же второго решения, категории, или по крайней мере некоторые из них, будут характеризовать один или несколько языков в отличие от остальных. Поставленный нами вопрос, таким образом, сводится к старому вопросу: может ли существовать так называемая универсальная (или всеобщая) грамматика?

Отношение грамматистов к этому вопросу в различные эпохи было разным. Несколько столетий назад было распространено мнение, что грамматика представляет собой прикладную логику и что поэтому можно установить принципы, лежащие в основе различных грамматик существующих языков; исходя из этого, делались попытки устранить из языка все, что не соответствовало точно законам логики, и измерять все в языке согласуясь с канонами так называемой общей или философской грамматики. К сожалению, грамматисты слишком часто находились под влиянием иллюзии, считая, что латинская грамматика – идеальный образец логической последовательности, и поэтому в каждом языке они всячески отыскивали различия, существующие в латыни. Нередко априорные рассуждения и чистая логика побуждали грамматистов находить в языке такие вещи, о которых они никогда не помышляли бы, если бы не находились под влиянием латинской грамматики, изучением которой они занимались с первых дней школы. Это смешение логики и латинской грамматики с вытекающими отсюда последствиями, этот прокрустов метод трактовки всех языков стал источником многочисленных ошибок в области грамматики. Когда-то Сэйс в своей статье «Грамматика» в девятом издании «Британской энциклопедии» писал: «Попытки найти в английской грамматике соотношения, свойственные латинской грамматике, привели лишь к нелепым ошибкам и к полному непониманию строя английского языка». Эти слова и сейчас не утеряли свою актуальность, и их не следует забывать грамматистам – независимо от того, какой язык они изучают.

В XIX столетии в связи с развитием сравнительного и исторического языкознания и расширением кругозора усилился интерес к различным экзотическим языкам. Прежние попытки создания философской грамматики были отброшены, так что высказывания, подобные приведенному ниже высказыванию Стюарта Милля, стали редкими:

«Представьте на минуту, что такое грамматика. Это самая элементарная часть логики. Это начало анализа мыслительного процесса. Принципы и правила грамматики служат средством, при помощи которого формы языка приводятся в соответствие с универсальными формами мышления. Различия между разными частями речи, между падежами существительных, наклонениями и временами глаголов, функциями причастий являются различиями в мышлении, а не только в словах… Структура каждого предложения – это урок логики» («Rectorial Address at St. Andrews», 1867).

Такие представления менее всего должны быть свойственны филологам и лингвистам; в этом отношении, пожалуй, последним является Балли: «Грамматика есть не что иное, как логика в приложении к языку» (Ваllу, Traitй de stylistique franзaise, Heidelberg, 1909, стр. 156).

Значительно чаще высказывается следующая точка зрения: «Универсальная грамматика так же невозможна, как универсальная форма политической конституции или религии или универсальная форма растения или животного. Единственная наша задача поэтому состоит в установлении категорий реально существующих языков и при этом мы не должны отправляться от готовой системы категорий» (Steinthal, Charakteristik der hauptsдchlichsten Typen des Sprachbaues, стр. 104 и сл.). Бенфей говорит, что в результате успехов современного языковедения универсальная и философская грамматика исчезла внезапно и полностью, так что методы и взгляды лингвистов той эпохи можно проследить лишь по книгам, которые не имеют ничего общего с подлинной наукой («Geschichte der Sprachwissenschatt», 306). Мадвиг же заявляет, что грамматические категории не имеют ничего общего с реальными отношениями самих вещей (1856, стр. 20; «Kleine philologische Schriften», стр. 121).

Несмотря на отрицательное отношение современных лингвистов к идее грамматики, созданной путем дедуктивного рассуждения и применимой ко всем языкам, мысль о существовании грамматических понятий или категорий всеобщего характера время от времени проскальзывает в лингвистической литературе. Так, Альфонсо Смит (С. Alphonso Smith) в своей интересной работе «Studies in English Syntax» (стр. 10) пишет, что существует своего рода единообразие языковых процессов, которое проявляется, однако, не в отдельных словах, звуках или флексиях, а в отношениях между словами, т.е. в синтаксисе. «Полинезийские слова, например, не похожи на наши, но у полинезийцев есть свое сослагательное наклонение, свой страдательный залог, своя система времен и падежей, поскольку принципы синтаксиса являются психическими и поэтому универсальными». И далее, на стр. 20: «Приходишь к мысли, что нормы синтаксиса не поддаются уничтожению, так упорно они проявляются вновь и вновь в самых неожиданных местах».

Боюсь, что сказанное выше о полинезийцах не является результатом тщательного изучения их языка; скорее оно основано на априорном предположении, что никто не может обойтись без упомянутых синтаксических средств; точно таким же образом датский философ Кроман (Kroman), установив на логической основе систему девяти времен, заявляет: «Само собой разумеется, что язык каждой мыслящей нации должен иметь средства выражения» для всех этих времен. Знакомство с реально существующими языками убеждает нас в том, что временных форм в одном языке гораздо меньше, а в другом гораздо больше, чем мы бы ожидали; то, что в одном языке выражается с необычайной точностью в каждом предложении, в другом языке остается вообще невыраженным, как будто оно не имеет никакого значения. Это можно наблюдать на примере такой категории, как «сослагательное наклонение»: языки, имеющие для сослагательного наклонения специальную форму, вовсе не используют ее для одних и тех же целей. Поэтому, несмотря на то, что это наклонение одинаково названо в английском, немецком, датском, французском и латинском языках, оно не является строго идентичным в каждом из них. Совершенно невозможно дать такое определение сослагательному наклонению, которое позволило бы нам решить, когда следует употребить в том или ином из упомянутых языков сослагательное наклонение, а когда – изъявительное. Еще сложнее дать такое определение, которое годилось бы для всех языков одновременно. Поэтому нет ничего удивительного, что существует множество языков, не имеющих ничего похожего на то, что можно назвать сослагательным наклонением, как бы широко ни понимался этот термин. И действительно, история английского и датского языков показывает, как постепенно увядало когда-то процветавшее сослагательное наклонение и как с течением времени оно превратилось в нечто, напоминающее рудиментарный орган, употребление которого либо весьма сомнительно, либо в высшей степени ограниченно.



Различия между языками

 

Занимаясь сравнительной лексикологией, мы наблюдаем, как предметы, представленные словами, группируются самым различным образом соответственно капризам данного языка. То, что сливается воедино в одном языке, различается в другом. Там, где английский язык различает clock «(стенные, настольные, башенные) часы» и watch «ручные часы», а французский – horloge «(башенные) часы», pendule «(висячие, настольные) часы» и montre «(карманные) часы», немецкий язык имеет одно слово Uhr «часы» (он компенсирует это положение с помощью сложных слов, которые дают возможность выразить гораздо больше оттенков: Turmuhr «башенные часы», Schlaguhr «часы с боем», Wanduhr «стенные часы», Stubenuhr «комнатные часы»; Stutzuhr «настольные часы», Taschenuhr «карманные часы»); в английском языке существует только одно слово prince «принц, князь» (немецкий же различает Prinz «принц» и Fьrst «князь»); во французском языке слово cafй соответствует английскому coffee «кофе» и cafй «кафе»; франц. temps соответствует англ. time «время» и weather «погода», а англ. time – франц. temps «время» и fois «раз»; список подобных случаев можно было бы значительно продлить. То же наблюдается и в грамматике: между любыми двумя языками существуют расхождения в группировке грамматических явлений и в выражаемых различиях. Таким образом, при исследовании грамматики того или иного языка необходимо как можно тщательнее выяснить различия, реально существующие в данном языке. При этом нельзя выделить ни одной категории, не подтвержденной реальными языковыми фактами, установленными на основе языкового чувства данного коллектива или нации. Как бы ни настаивали логики, что превосходная степень является необходимой категорией, которую каждая мыслящая нация должна уметь выражать в своем языке, все же во французском языке нет формы превосходной степени, хотя ie plus pur «самый чистый», le plus fin «самый тонкий», le meilleur «лучший» и передают подлинные английские фермы превосходной степени the purest, the finest, the best; эти формы представляют собой не что иное, как формы сравнительной степени, которым придано значение определенности путем прибавления артикля; нельзя сказать и то, что во французском языке есть форма превосходной степени, состоящая из фермы сравнительной степени с предшествующим артиклем, так как часто определенный артикль отсутствует, но зато имеется другое слово, благодаря употреблению которого достигается тот же результат: mon meilleur ami «мой лучший друг» и т.п.

С другой стороны, в то время как во французском языке существует подлинная форма будущего времени (je donnerai «я дам» и т.п.), было бы неправильным включать особую форму будущего времени в систему времен английского языка. Будущность в английском языке часто или вообще не выражается (I start tomorrow at six «Я уезжаю завтра в шесть часов»; ср. также if he comes «если он придет») или выражается при помощи сочетаний, которые обозначают не просто будущность, а выражают ещё какой-нибудь оттенок: в слове will (Не will arrive at six) заключен элемент воли, в выражении am to (The Congress is to be held next year «Конгресс должен состояться в будущем, году») – элемент предначертания, в слове may (Не may come yet «Он может еще прийти») – элемент неуверенности и в слове shall (I shall write to him to-morrow «Я напишу ему завтра») – элемент обязательства. Правда, первоначальные значения часто бывают почти стертыми, но не в такой степени, как во французском, где первоначальное значение инфинитива + ai (have to…) будущего времени полностью забыто. Процесс стирания значения особенно сильно сказывается в глаголе shall, который не носит никакого оттенка обязательства, например в предложении I shall be glad if you can come «Я буду рад, если вы сможете прийти»; кроме того, едва ли shall употребляется теперь где-либо в своем первоначальном значении (ср. библейское Thou shalt not kill «Ты не должен убивать», «не убий» с современным You mustn’t walk there «Ты не должен ходить туда»); таким образом, глагол shall стоит ближе всего к подлинному вспомогательному глаголу будущего времени, и если бы он употреблялся so всех трех лицах, можно было бы без колебаний сказать, что в английском языке есть будущее время. Далее, если мы принимаем за будущее время he will come «он придет», то с таким же основанием мы можем признать за формы будущего времени и he may come, he is coming, he is going to come и другие сочетания. Следовательно, главное не в том, что will является отдельным «словом», а в том, что для признания «времени» налицо должна быть форма глагола, представляющая собой неразделимое единство корневой части и флективного окончания; ничто не помешало бы нам сказать, что в данном языке существует будущее время, если бы он имел вспомогательное слово (глагол или наречие), которое действительно служило бы для указания на будущее время; но тогда это слово рассматривалось бы в той части морфологии, которая трактует слова, а не в разделе, посвященном компонентам слов, где рассматривается французское будущее время; в синтаксисе, в том смысле, как мы понимаем его в этой книге, это обстоятельство не играло бы никакой роли.

 

Какие категории признавать

 

Мы исходим из того принципа, что в синтаксисе любого языка следует признавать только такие категории, которые нашли в нем формальное выражение, но при этом надо помнить, что термин «форма» употребляется здесь в очень широком смысле, включая формальные слова и место слова в предложении. Выдвигая, таким образом, форму как высший критерий, следует, однако, остерегаться ошибочного представления, которое может показаться естественным следствием этого принципа. Мы говорим one sheep «одна овца», many sheep «много овец»: должны ли мы утверждать, что sheep – не форма единственного числа в первом сочетании или не форма множественного числа во втором, так как оно имеет одну и ту же форму, и что эту форму скорее следует назвать «формой общего числа», или «формой никакого числа», или как-нибудь в этом роде? Можно было бы заявить, что cut в предложении I cut my finger every day «Я каждый день обрезаю палец» не является формой настоящего времени, a cut в предложении I cut my finger yesterday «Я порезал палец вчера» не является формой прошедшего времени (или претерита), поскольку эти формы в обоих предложениях одинаковы. Далее, если мы сравним our king ’ s love for his subjects «любовь нашего короля к своим подданным» и Our kings love their subjects «Наши короли любят своих подданных», мы заметим, что в обоих случаях формы одинаковы (кроме чисто условного различия, которое делается на письме, но не в устной речи, с помощью апострофа), поэтому строгий формалист считал бы себя не вправе делать какой-либо вывод относительно падежа и числа kings. А как быть с love? Данная форма не дает указаний на то, что в одном сочетании – это существительное в единственном числе, а в другом – глагол во множественном числе; и нам пришлось бы изобрести специальное название для созданной таким образом очень странной категории. Истинная мораль, которую можно извлечь из таких примеров, состоит, по моему мнению, в следующем: неправильно рассматривать каждое языковое явление в отрыве от других; необходимо охватить взглядом язык в целом. Sheep в сочетании many sheep является формой множественного числа, поскольку в сочетании many lambs «много ягнят» и в тысячах подобных случаев английский язык признает форму множественного числа существительных; cut в одном предложении стоит в настоящем времени, а в другом – в прошедшем, поскольку появляется различие, если местоимение I заменить местоимением he (he cuts, he cut) или если взять другой глагол (I tear «я разрываю», I tore «я разорвал»); kings в одном случае представляет собой родительный падеж единственного числа, а в другом – именительный падеж множественного числа, что видно из сочетаний типа the man ’ s love for his subjects «любовь этого человека к своим подданным» и The men love their subjects «Эти люди любят своих подданных»; и, наконец, love в одном случае существительное, а в другом – глагол, на что указывает форма в таких сочетаниях, как our king’s admiration for his subjects «восхищение короля своими подданными» и Our kings admire their subjects «Наши короли восхищаются своими подданными». Иначе говоря, всячески остерегаясь навязывать грамматике конкретного языка различия и категории, существующие в других языках, но не находящие формального выражения в данном языке, мы должны не менее опасаться и другой сшибки, а именно – отрицать существование различий, выражаемых формально в языке в целом, только на том основании, что в данном конкретном случае они не имеют внешнего обозначения. Вопрос о том, сколько категорий и какие именно категории различает данный язык, должен решаться для языка в целом или по крайней мере для целых разрядов слов; для этого необходимо установить те функции, которые имеют формальное выражение, даже если они выражены не во всех случаях; установленные таким образом категории следует затем применять к более или менее исключительным случаям, когда отсутствует внешняя форма, которая могла бы служить для нас руководством. В английском языке, например, мы должны будем признать множественное число у существительных, местоимений и глаголов, а у прилагательных, как и у наречий, его нет; в датском, с другой стороны, множественное число следует признать у существительных, прилагательных и местоимений, но глаголы его уже не имеют. Этот принцип нужно будет вспомнить в дальнейшем, когда мы перейдем к определению количества падежей в английском языке.

Принцип, изложенный в предыдущих разделах, в грамматической литературе нередко нарушается. Многие авторы охотно говорят о легкости, с которой английский язык может превращать существительные в глаголы и наоборот, но английский язык никогда не смешивает эти два класса слов, даже если он употребляет одну и ту же форму то как существительное, то как глагол: a finger «палец» и a find «находка» – существительные, но finger и find в предложении You finger this and find that «Дотрагиваешься до одного, а обнаруживаешь другое» являются глаголами и по флексии, и по функции, и по всем остальным признакам. В одном из изданий «Гамлета» место, где говорится, что дух идет «slow and stately» «медленно и величественно», было снабжено следующим примечанием (к слову slow): «Прилагательные часто употребляются вместо наречий». Это неправильно: в действительности slow является наречием, так же как и long в предложении Не stayed long «Он оставался долго», хотя оно и имеет такую же форму, как в сочетании a long stay «долгое пребывание», где long – прилагательное. Существительное в сочетаниях five snipe пять бекасов», a few antelope «несколько антилоп» или twenty sail «двадцать парусов» часто рассматривается как форма единственного числа (иногда – «собирательное единственное»). В действительности же оно является формой единственного числа не больше, чем sheep в сочетании five sheep «пять овец», которое всегда трактуется как множественное число (вероятно, потому, что грамматистам известно о существовании у этого слова неизменяемой формы множественного числа еще в древнеанглийский период). Однако история не имеет отношения к этому вопросу. Snipe теперь представляет собой одну из форм множественного числа рассматриваемого слова («неизменяемое множественное»), и существование другой формы множественного числа – snipes – не должно затемнять для нас действительное значение формы snipe.

 



Синтаксические категории

 

Теперь можно вернуться к вопросу о возможности универсальной грамматики. Вопрос об универсальной морфологии никогда не возникал; ясно, что реально существующие формативы, так же как их функции и значение, бывают настолько различными в разных языках, что все, относящееся к ним, приходится излагать в грамматиках конкретных языков, за исключением разве нескольких общих положений о фразовом ударении и интонации. Только в отношении синтаксиса наблюдалась тенденция отыскать нечто общее для человеческой речи в целом, нечто, непосредственно основанное на самой природе человеческого мышления, иначе говоря, на логике, и поэтому стоящее выше случайных форм, существующих в том или ином конкретном языке. Мы уже видели, что эта логическая основа не покрывает всю область синтаксиса реальных языков; некоторые языки обходятся без сослагательного наклонения, без дательного падежа, а некоторые даже без множественного числа существительных. Каковы же тогда пределы логической основы синтаксиса, и что она вообще собой представляет?

В системе, намеченной выше, содержатся указания на синтаксическую роль, или функцию, каждой отдельной формы; так, для английского окончания – s дается, с одной стороны, помета – «множественное число существительных», а с другой – «3‑е лицо единственного числа настоящего времени глаголов». В каждое из этих указаний включается два или несколько элементов: «часть речи» или разряд слов, единственное или множественное число, третье лицо и, наконец, настоящее время. В английском языке такие указания состоят из сравнительно немногих элементов; но если мы обратимся к латинскому языку, то найдем, что там все значительно сложнее: например, окончание формы bonarum обозначает множественное число, женский род и родительный падеж, а окончание формы tegerentur – множественное число, 3‑е лицо, имперфект, сослагательное наклонение, страдательный залог; также и в других случаях. Очевидно, что хотя невозможно или не всегда возможно разделить эти элементы с формальной точки зрения (что выражает, например, множественное число, а что – родительный падеж в форме animalium? А что с формальной точки зрения соответствует значениям лица, перфекта, изъявительного наклонения и действительного залога в форме feci? и т.д.), однако с точки зрения синтаксиса не только возможно, но и вполне естественно рассматривать эти элементы изолированно и объединять при этом все существительные, все глаголы, все формы единственного числа, все формы родительного падежа, все формы сослагательного наклонения, все формы 1‑го лица и т.д. Таким образом, мы получаем ряд изолированных синтаксических понятий. Но надо идти еще дальше, поскольку эти изолированные понятия в ряде случаев соединяются вместе и образуют группы высшего порядка или более всеобъемлющие синтаксические разряды.

Таким образом, существительные, прилагательные, глаголы, местоимения и т.д., взятые вместе, образуют систему частей речи или разрядов слов.

Единственное и множественное число (вместе с двойственным) образуют категорию числа.

Именительный, винительный, дательный, родительный и другие падежи образуют категорию падежа.

Настоящее, претерит (имперфект, перфект), будущее и другие времена образуют категорию времени.

Изъявительное, сослагательное, желательное (оптатив) и повелительное наклонения образуют категорию наклонения.

Действительный, страдательный и средний (медиальный) залоги образуют категорию залога.

Первое, второе и третье лица образуют категорию лица. Мужской, женский и средний род образуют категорию рода.

Синтаксис и логика

 

Установить все эти синтаксические понятия и категории можно, не выходя ни на мгновение за пределы грамматики. Однако как только мы задаем вопрос, что эти понятия и категории отображают, мы сейчас же из области языка попадаем в область внешнего мира[12] или в область мышления. Некоторые из категорий, перечисленных выше, находятся в очевидной связи с чем-то существующим в самых предметах; так, грамматическая категория числа, несомненно, соответствует различию между единичностью и множественностью, существующему во внешнем мире; чтобы объяснить различные грамматические времена – настоящее время, имперфект и т.д. – необходимо обратиться к понятию «времени» во внешнем мире; различие между тремя грамматическими лицами соответствует естественному различию между говорящим, лицом, к которому обращена речь, и чем-то находящимся вне их обоих. Для некоторых категорий связь с чем-то находящимся за пределами языка не столь очевидна; и, может быть, те авторы, которые хотят установить такую связь и считают, например, что грамматическое различие между существительным и прилагательным соответствует внешнему различию между веществом и качеством, или стремятся установить «логическую» систему падежей или наклонений, впадают в глубокое заблуждение. Этот вопрос будет рассмотрен в последующих главах, и мы увидим, с какими сложными проблемами он связан.

Внешний мир в том виде, в каком он отражается в человеческом сознании, чрезвычайно сложен; и нельзя думать, что можно сразу найти самый простой и самый точный способ обозначения несметного количества явлений и многообразных отношений между ними. Поэтому соответствие между внешними и грамматическими категориями никогда не бывает полным; повсюду мы находим самые странные и неожиданные перекрещивания и взаимопересечения. Приведу конкретный пример из области, казалось бы, сравнительно простой. На этом примере ясно видно, что хотя языку и недостает логической точности, но все же он вполне понятен. Сравним высказывание общеизвестной истины и один из примеров шекспировской мудрости, ставшим поговоркой:

1. Man is mortal «Человек смертен».

2. Men were deceivers ever «Мужчины всегда были обманщиками».

Рассматривая эти примеры с точки зрения грамматики, мы видим, что (не говоря о различии в именной части сказуемого) они различаются тем, что в одном случае в них представлено единственное число, а в другом – множественное, в одном случае – настоящее время, а в другом – прошедшее. Тем не менее, оба предложения сообщают нечто о целом классе; только сам класс в обоих случаях различен: в первом случае имеется в виду человечество в целом, безотносительно к полу, во втором – только мужская часть человечества; таким образом, в грамматическом различии чисел подразумевается различие пола. С другой стороны, хотя в данных примерах мы встречаем различные временные формы, различия во времени не имеются в виду: первое высказывание относится не только к настоящему моменту, а второе – не только к прошлому. В обоих случаях высказывается утверждение, не проводящее различия между настоящим и прошедшим и распространяемое на все времена. Логик предпочел бы здесь языковую конструкцию, при которой оба предложения имели бы обобщающее число (у Бреаля – omnial) и одну и ту же форму обобщающего времени; причем в такой конструкции подлежащее первого предложения стояло бы в общем роде, а подлежащее второго – в мужском роде; тогда значение приведенных предложений не вызывало бы никаких сомнений: «Все люди есть, были и всегда будут смертными» и «Все люди мужского пола есть, были и всегда будут обманщиками». Однако в действительности в английском языке дело обстоит не так; грамматика же должна устанавливать факты, а не пожелания.

Понятийные категории

 

Следовательно, приходится признать, что наряду с синтаксическими категориями, или кроме них, или за этими категориями, зависящими от структуры каждого языка, в том виде, в каком он существует, имеются еще внеязыковые категории, не зависящие от более или менее случайных фактов существующих языков. Эти категории являются универсальными, поскольку они применимы ко всем языкам, хотя они редко выражаются в этих языках ясным и недвусмысленным образом. Некоторые из них относятся к таким фактам внешнего мира, как пол, другие – к умственной деятельности или к логике. За отсутствием лучшего термина я буду называть эти категории понятийными категориями. Задача грамматиста состоит в том, чтобы в каждом конкретном случае разобраться в соотношении, существующем между понятийной и синтаксической категориями.

Это отнюдь не легкая задача, и одна из трудностей на пути ее разрешения состоит в отсутствии адекватных терминов: очень часто одни и те же слова применяются к явлениям, принадлежащим к тем двум сферам, которые мы хотим разграничить. Каким образом особый набор терминов облегчает анализ трудной проблемы, можно показать на примере, который вкратце предвосхитит содержание одного из последующих разделов настоящей книги. Род является синтаксической категорией в таких языках, как латинский, французский и немецкий; соответствующая естественная, или понятийная, категория – пол; пол существует в реальном мире, но не всегда он выражается в языке, даже в таких языках, как латинский, французский и немецкий, имеющих систему грамматического рода, во многом соответствующую естественному разделению по полу. Таким образом, можно различать:

 

Грамматика

Реальный мир

Род

Пол

(синтаксический)

(понятийный)

1) Мужской род 2) Женский род 3) Средний род слов 1) Мужской пол 2) Женский пол 3) Бесполые предметы существ
       

 

Возьмем теперь несколько французских и немецких примеров: Der Soldat, le soldat «солдат» – живые существа мужского пола, мужской род; die Tochter, la fille «дочь» – живые существа женского пола, женский род; der Sperling «воробей», le cheval «лошадь» – живые существа обоих полов, мужской род; die Maus, la souris «мышь» – живые существа обоих полов, женский род; das Pferd «лошадь» – оба пола, средний род; die Schildwache, la sentinelle «часовой» – мужской пол, женский род; das Weib «женщина» – женский пол, средний род; der Tisch «стол», le fruit «фрукт» – не имеют пола, мужской род; die Frucht «фрукт», la table «стол» – не имеют пола, женский род; das Buch «книга» – не имеет пола, средний род[13]. В других случаях нет возможности создать два типа терминов, из которых один относился бы к реальному миру и к миру универсальной логики, а другой – к миру грамматики, но мы всегда должны стремиться к разграничению этих двух областей.

Из приведенных примеров, относящихся к роду и полу, видно, что взаимоотношения между синтаксическими и понятийными категориями представляют собой такую же сложную сеть, как отмеченное взаимоотношение между формальными и синтаксическими категориями (см. выше, стр. 47). Таким образом, мы имеем тройное подразделение, три ступени грамматического анализа одних и тех же явлений, или троякий подход к рассмотрению грамматических фактов, а именно: (А) форма, (Б) функция и (В) понятие. Теперь возьмем один из функциональных (синтаксических) разрядов и рассмотрим его взаимоотношения с формой, с одной стороны, и с понятием – с другой. Английский претерит образуется различными способами; и хотя он представляет одну определенную синтаксическую категорию, но, как видно из нижеследующей таблицы, не всегда имеет одно и то же логическое содержание:

 

А. Форма: Б. Функция: В. Понятие:
-ed (handed) – t (fixed) – d (showed) – t с чередованием (left)   Неизменный корень (put) Чередование (drank)   Другой корень (was) ü ì ÷ ú ÷ ú ÷ ú ÷ ú ÷ ú ÷ ú ý Претерит í ÷ ú ÷ ú ÷ ú Прошедшее время Нереальность в настоящем времени (if we knew «если бы мы знали», I wish we knew «Я желал бы, чтобы мы знали») Будущее время (It is time you went to bed «Пора вам идти спать».) Сдвинутое настоящее время (How did you know I was a Dane? «Как вы узнали, что я датчанин?») Вневременнуе значение (Men were deceivers ever «Мужчины всегда были обманщиками».)

Таким образом, синтаксические категории, подобно двуликому Янусу, обращены и к форме, и к понятию. Они находятся посередине и представляют собой соединительное звено между миром звуков и миром понятий. Когда мы говорим (или пишем), мы начинаем с правой стороны (В) таблицы и переходим через синтаксис (Б) к формальному выражению (А); когда слушаем (или читаем), движение совершается в обратном направлении: от А через Б к В. Следовательно, движение осуществляется таким образом:

В           Б  А          Б В

Говорящий: понятие > функция > форма

Слушатель:                                форма > функция > понятие

Устанавливая категории в разделе третьем (В), необходимо всегда помнить, что они должны иметь лингвистическое значение. Мы хотим понять языковые (грамматические) явления, а поэтому было бы неправильно приступать к делу, не принимая во внимание существование языка вообще, классифицируя предметы и понятия безотносительно к их языковому выражению. Напротив, нам следует поступать, mutatis mutandis, так, как мы поступали, когда устанавливали синтаксические категории: там мы обращали пристальное внимание на то, что нашло выражение в языковых формах, а здесь мы должны сосредоточить свое внимание на уже установленных синтаксических категориях. Систематический обзор главных понятийных категорий, поскольку они находят грамматическое выражение, и рассмотрение взаимоотношений между этими двумя «мирами» в различных языках и является задачей большей части этой работы. Не раз нам придется констатировать, что грамматические категории представляют собой в лучшем случае симптомы, или тени, отбрасываемые понятийными категориями; иногда «понятие», стоящее за грамматическим явлением, оказывается таким же неуловимым, как кантовская вещь в себе. И в целом мы не должны ожидать, что придем к «универсальной грамматике» в том смысле, в каком ее понимали старые грамматисты-философы. Результатом наших исследований будет лишь такое приближение к ней, какое возможно для современной лингвистической науки.

Примечание к главе III

 

Выдающийся историк французского языка Фердинанд Брюно (Brunot) предлагает произвести революцию в преподавании (французской) грамматики, начиная изучение ее изнутри – не с форм, а с мыслей, которые подлежат выражению. Его фундаментальный труд «La pensйe et la langue» (Paris, Masson et Cie, 1922), необыкновенно богатый новыми наблюдениями и методическими замечаниями, был опубликован, когда более двух третей моей книги было уже написано в окончательном или почти в окончательном виде. Возможно (хотя мне сейчас трудно сказать что-либо определенное), что моя книга приняла бы иной вид, если бы работа Брюно появилась до того, как полностью сложились мои взгляды. Сейчас же, хотя я приветствую его как могущественного союзника, я расхожусь с ним по крайней мере по двум важным вопросам. Во-первых, то, что он рекомендует как правильный метод (начинать с внутренней стороны – la pensee), с моей точки зрения, должно быть одним из двух методов подхода к фактам языка: один начинает изнутри, другой – извне. И, во-вторых, грамматика должна отграничиваться от словаря, между тем как Брюно в своих списках синонимических терминов слишком часто смешивает эти области. Не могу я также разделить его глубокого пренебрежения к старой теории «частей речи», как бы она ни была ошибочна во многих деталях.

 

 



Глава IV . Части речи

 

Прежние системы. Определения. Основа классификации. Язык и реальная жизнь. Имена собственные. Подлинное значение имен собственных.

Прежние системы

 

Преподавание грамматики принято начинать с деления слов на определенные разряды, обычно называемые «частями речи» (существительные, прилагательные, глаголы и т.п.), и с определения каждого разряда. Деление слов на разряды восходит к греческой и латинской грамматике с небольшими добавлениями и изменениями. Что касается определений, то они очень далеки от степени точности, характерной для эвклидовой геометрии. Большинство определений, даже в новейших трудах, – это, по существу, определения мнимые; в них очень легко найти слабые места. Не удалось достигнуть согласия и в вопросе о том, на чем должна основываться классификация – на форме (и изменениях формы), или на значении, или на функции в предложении, или на всех этих моментах, взятых вместе.

Самой остроумной системой в этом отношении является, конечно, система Варрона, который различает четыре части речи: часть речи, имеющую падежи (имена), часть речи, имеющую времена (глаголы), часть речи, имеющую и падежи, и времена (причастия), и часть речи, не имеющую ни того, ни другого (частицы). Если эта схема теперь отброшена, то только потому, что она слишком явно приспособлена лишь к латинскому (и греческому) языку, но совершенно неприемлема ни для современных языков, которые развились из языковой структуры, сходной с латинской (например, для английского), ни для языков совершенно иного типа (например, эскимосского).

Такую же математическую регулярность, как в системе Варрона, мы находим и в следующей системе: некоторые имена различают время, подобно глаголам, и род, подобно существительным (причастия), другие не различают ни род, ни время (личные местоимения). Глаголы – единственные слова, совмещающие временные различия с отсутствием рода. Таким образом, мы имеем следующую систему:

обычные: с родом, без времени

имена    личные местоимения: без рода, без времени

причастия:     с родом, с временем

глаголы: без рода, с временем

Эта система опять-таки пригодна только для древних языков нашей семьи и отличается от системы Варрона лишь тем, что в основу классификации положены различия в роде, а не различия в падеже. Обе системы в равной мере произвольны. В обеих системах отличительной чертой глаголов является время, и это нашло отражение в немецкой грамматике, где глагол называется Zeitwort «временным словом»; но по такому признаку глаголы отсутствуют в китайском языке, а, с другой стороны, позже мы увидим, что и существительные иногда различают времена. Некоторые грамматисты полагают, что отличительной чертой глагола служат личные окончания (Штейнталь и др.). Но этот критерий тоже исключил бы наличие глаголов в китайском языке; кроме того, глаголы не различают лица также в датском языке. Вряд ли можно выйти из положения, сказав, подобно Шлейхеру (Schleicher, Nomen und Verbum, Leipzig, 1865, стр. 509), что «глаголы – это слова, которые имеют или имели личные окончания», так как для определения принадлежности слова к той или иной части речи знание истории языка не является необходимым.



Определения

 

Рассмотрим теперь кратко некоторые из определений, данных в грамматике Холла и Зонненшейна (J. Hall and Е. A. Sonnenschein, Grammar, London, 1902): «Существительные называют. Местоимения отождествляют без названия». Я сомневаюсь, что who в предложении Who killed Cock Robin? «Кто убил Кока Робина?» действительно что-нибудь отождествляет; оно скорее просит отождествить кого-то другого. А что отождествляет none в предложении Then none was for a party «Тогда никто не был за вечеринку «? «Прилагательные употребляются с существительными в целях описания, отождествления и перечисления «[14]. Но разве прилагательные не могут употребляться без существительных? (The absent are always at fault «Отсутствующие всегда виноваты», He was angry «Он был сердит»). С другой стороны, является ли poet в сочетании Browning the poet «Браунинг поэт» прилагательным? «С помощью глаголов говорится что-то о чем-либо или о ком-либо»: You scoundrel «Ты негодяй» – здесь говорится нечто о you в такой же степени, как и в предложении You are a scoundrel; кроме того, в последнем предложении это нечто сообщается не в глаголе are , а в предикативе. «Союзы соединяют группы слов или отдельные слова». Но то же самое относится и к слову of в сочетании a man of honour «человек чести», хотя данное слово не становится из-за этого союзом. Ни одно из приведенных определений не является ни исчерпывающим, ни убедительным[15].

Основа классификации

 

Некоторые грамматисты, чувствуя несовершенство таких определений, впали в отчаяние и отказались от разрешения этой проблемы методом анализа значений слов, принадлежащих к различным разрядам; они считают, что единственным критерием должна быть форма слова. По такому пути пошел, например, Цейтлин (J. Zeitlin, On the Parts of Speech. The Noun; см. «The English Journal», март, 1914), хотя, к сожалению, он рассматривает только существительные. Он придает термину «форма» довольно широкое значение и заявляет, что «в английском языке существительное до сих пор еще обладает определенными формальными признаками, которые отсутствуют у всех других разрядов слов. К таким признакам относится префигирование артикля или указательного местоимения, использование флективного показателя для обозначения притяжательности и множественности и соединение с предлогами для указания отношений, которые первоначально выражались флективными окончаниями». Правда, он проявляет осторожность и добавляет, что отсутствия всех перечисленных признаков недостаточно для исключения конкретного слова из существительных; существительное надо характеризовать «как слово, которое имеет или может в любом употреблении иметь» указанные формальные признаки.

Если бы форма в строгом смысле этого слова была признана единственным критерием, мы пришли бы к абсурдному заключению, что must «должен», будучи неизменяемым в английском языке, принадлежит к тому же классу, что и the, then, for, as, enough и т.д. Единственным оправданием для отнесения must к глаголам является параллелизм употребления его в конструкциях типа I must (go) «Я должен (идти)», Must we (go)? «Должны ли мы (идти)?» с конструкциями I shall (go), Shall we (go)? Иначе говоря, мы принимаем во внимание его значение и функцию в предложении. И если бы Цейтлин назвал употребление must с формой именительного падежа, например I «я», «формальным» (точно так же, как «сочетание с предлогами» представляет у него один из «формальных» критериев, на основании которых он признает слово существительным), я спорил бы с ним не по поводу того, что он учитывает подобные моменты, а по поводу того, что он считает их формальными соображениями.

По моему мнению, учитывать надо все: и форму, и функцию, и значение. Однако необходимо подчеркнуть, что форма, будучи самым наглядным критерием, может побудить нас признать в одном языке такие разряды слов, которые в других языках не являются отдельными разрядами, а значение, как оно ни важно, трудно поддается анализу; классификация в этом случае не может быть основана на кратких и легко приложимых определениях.

Можно представить себе два крайних типа языковой структуры: тип с отчетливыми формальными критериями для каждого разряда слов и тип без таких внешних показателей. Наибольшее приближение к первому типу мы находим не в каком-либо из существующих языков, а в таких искусственных языках, как эсперанто и еще в большей степени – идо, где каждое имя нарицательное оканчивается на – о (во множественном числе – на – i), каждое прилагательное – на – а, каждое (производное) наречие – на – е, каждый глагол – на – r, – s или – z в зависимости от наклонения. Обратное положение, когда у разрядов слов нет формальных показателей, находим в китайском языке, где некоторые слова могут употребляться только в определенных функциях, в то время как другие могут функционировать без какого-либо формального изменения то как существительные, то как глаголы, то как наречия и т.д.; причем их значение в каждом конкретном случае определяется синтаксическими правилами и контекстом.

Английский язык занимает в этом отношении промежуточное положение, хотя он все больше и больше приближается к системе китайского языка. Возьмем форму round: она представляет собой существительное в сочетании a round of a ladder «ступенька лестницы» и в предложении He took his daily round «Он совершал ежедневную прогулку», пpилaгaтeльнoе в coчeтaнии a round table «круглый стол», глагол в предложении Не failed to round the lamp-post «Ему не удалось обогнуть фонарный столб», наречие в предложении Come round to-morrow «Заходи завтра» и предлог в предложении Не walked round the house «Он ходил вокруг дома». Подобным же образом while может быть существительным (He stayed here for a while «Он остался здесь на некоторое время»), глаголом (to while away time «проводить время») и союзом (while he was away «в то время как его не было»). Move может быть существительным и глаголом, after – предлогом, наречием и союзом и т.д.[16]

С другой стороны, существует большое количество слов, принадлежащих только к одному разряду: admiration «восхищение», society «общество», life «жизнь» могут быть только существительными, polite «вежливый» – только прилагательным, was «был», comprehend «схватывать» – только глаголами, at «у, при» – только предлогом.

Чтобы установить, к какому разряду относится данное слово, недостаточно рассматривать какую-нибудь одну изолированную форму. Также не существует и флективного окончания, которое представляло бы собой исключительную собственность какой-либо одной части речи. Окончание – ed (-d) встречается главным образом у глаголов (ended, opened и т.д.), но оно может также присоединяться к существительным для образования прилагательных (blue-eyed «голубоглазый», moneyed «состоятельный», talented «одаренный» и т.д.). Если принять во внимание значение окончания, то некоторые окончания могут использоваться в качестве критерия; так, если при добавлении – s мы получаем форму множественного числа, то мы имеем дело с существительным; если же получается форма 3‑го лица единственного числа – с глаголом; в частности, это один из критериев для отграничения существительного от глагола round (many rounds of the ladder «много ступенек лестницы»; He rounds the lamp-post «Он огибает фонарный столб»). В других случаях решающей является сочетаемость с определенными словами; так, my и the в сочетании my love for her «моя любовь к ней» и the love I bear her «любовь, которую я питаю к ней», в противоположность I love her «Я люблю ее», показывают, что love является существительным, а не глаголом, как в последнем сочетании (ср. my admiration «мое восхищение», the admiration «восхищение», но I admire «Я восхищаюсь»; здесь admiration и admire не смешиваются)[17].

Очень важно отметить, однако, что, если round, love и огромное количество других английских слов принадлежат более чем к одному разряду, то это справедливо только в отношении изолированной формы: в каждом отдельном случае употребления слова оно относится к одному определенному разряду и ни к какому другому. Но многие авторы не замечают этого и часто утверждают, что в предложении We tead at the vicarage «Мы выпили чаю в доме священника» мы имеем дело с употреблением существительного (tea «чай») в функции глагола. В действительности здесь представлен настоящий глагол, такой, как dine «обедать» или eat «есть» (хоть и образованный от существительного tea и притом без какого-либо особого окончания в инфинитиве; ср. выше, стр. 54). Образовать глагол от другого слова совсем не то же, что употребить существительное в качестве глагола; последнее вообще невозможно. Словари поэтому должны трактовать love (существительное) и love (глагол) как два разных слова; точно так же словари должны трактовать и tea (существительное), и tea (глагол). В случаях типа wire следует выделять даже три слова: 1) «проволока» – существительное, 2) «телеграфировать» – глагол, образованный от первого слова без каких-либо словообразовательных окончаний, 3) «телеграмма» – существительное, образованное от глагола без какого-либо окончания.

При преподавании элементарной грамматики я не стал бы начинать с определения различных частей речи и тем более с обычных определений, которые говорят так мало, а претендуют на многое. Я избрал бы более практический способ. Опытный грамматист, не прибегая к таким определениям, всегда знает, чем является данное слово – прилагательным или глаголом. И подобно тому как мы с первого взгляда различаем корову и кошку, могут научиться различать части речи и дети. Ведь они учатся различать привычных животных на практике, когда им показывают достаточное количество отдельных особей и обращают их внимание то на одну, то на другую характерную черту этих особей. Я взял бы кусок связного текста, например короткий рассказ, и сначала дал бы курсивом все существительные. После того как эти существительные будут отмечены и кратко рассмотрены, у учащихся, вероятно, не возникнет затруднения при определении нескольких других существительных, аналогичных по значению и по форме, но взятых в другом тексте и не выделенных курсивом; затем можно было бы привлечь внимание учащихся к прилагательным, используя тот же самый текст, но выделяя курсивом уже прилагательные. Наблюдая таким образом за различными разрядами, учащиеся приобретут постепенно «грамматическое чутье» и смогут разобраться в последующих уроках, посвященных морфологии и синтаксису родного и иностранного языка.

Однако я не ставлю себе целью давать советы по поводу начального преподавания грамматики, а стремлюсь наметить научное понимание логической основы грамматики. Это можно легче всего сделать, я думаю, путем рассмотрения того, что действительно происходит, когда мы говорим о чем-нибудь, и путем анализа взаимоотношений между реальным миром и способом выражения его явлений в языке.

Язык и реальная жизнь

 

В реальной жизни мы имеем дело только с конкретными предметами: мы видим какое-то конкретное яблоко, ярко-красное в одной части и желтоватое в другой, определенного размера, формы, веса и степени спелости, с определенным количеством пятен и неровностей, при определенном освещении, в определенном месте, в данный момент данного дня и т.д. Поскольку язык не в состоянии выразить все эти оттенки во всей их конкретности, нам для облегчения коммуникации приходится отвлекаться от индивидуальных и конкретных характеристик: слово яблоко применяется не только к тому же яблоку при других обстоятельствах, в другое время, при другом освещении, но также к огромному числу других предметов, которые удобно объединить под тем же самым названием. Ведь иначе мы имели бы бесконечное количество индивидуальных названий и нам нужно было бы изобретать слова для новых предметов в каждый момент дня. Мир вокруг нас находится в постоянном изменении, и чтобы поспеть за этими изменениями, мы создаем в нашем сознании или, по крайней мере, в языке определенные более или менее стабильные точки, определенные средние единицы. В реальном мире средних единиц не бывает, но они существуют в языке, и, таким образом, вместо обозначения данного предмета, словом яблоко обозначается некий средний предмет из общего числа всех предметов, имеющих много общих черт (но, конечно, не все). Иначе говоря, чтобы сообщить наши впечатления и мысли, абсолютно необходимо иметь более или менее абстрактные[18] обозначения понятий: яблоко является абстрактным по отношению к конкретному яблоку, с которым нам приходится иметь дело; фрукт абстрактно даже в большей степени; а еще более абстрактные понятия выражают такие слова, как красный, желтый и т.п.; язык всегда имеет дело с абстрактными словами; только степень абстрактности изменяется бесконечно.

Если вы хотите вызвать в сознании собеседника совершенно определенное понятие, вы обнаружите, что это понятие само по себе очень сложное. Оно состоит из большого количества отдельных признаков – настолько большого, что вы не сможете их перечислить даже в том случае, если продлите этот перечень до бесконечности. Вам приходится выбирать, и, естественно, вы останавливаетесь на таких признаках, которые, по вашему глубокому убеждению, более всего пригодны для того, чтобы вызвать в сознании собеседника то же самое понятие. Более того, вы подбираете такие признаки, которые помогли бы определить понятие наиболее простым и удобным образом и избавили бы вас от необходимости длинных пояснений. Поэтому вместо a timid gregarious woolly ruminant mammal «пугливое, живущее стадами, покрытое шерстью, жвачное млекопитающее» вы скажете sheep «овца», а вместо male ruler of independent state «мужчина – правитель независимого государства» – king «король» и т.п. Таким образом, повсюду, где только возможно, употребляется простой, а не сложный термин. Но не для всех сложных понятий существуют специальные простые термины; поэтому нередко нам приходится составлять выражения из таких слов, которые в отдельности передают существенные признаки данного понятия. Но даже и в таких случаях обозначение никогда не бывает исчерпывающим. В частности, одного и того же человека при различных обстоятельствах можно обозначать различным образом, и все-таки будет ясно, что речь идет об одном лице; ср. James Armitage «Джемс Армитадж», просто Armitage «Армитадж», или просто James «Джемс», или еще the little man in a suit of grey whom we met on the bridge «человек маленького роста в сером костюме, которого мы встретили на мосту», the principal physician at the hospital for women’s diseases «главный врач больницы женских болезней», the old Doctor «старый доктор», the Doctor «доктор», her husband «ее муж», Uncle James «дядя Джемс», Uncle «дядя» или просто he «он». В каждом конкретном случае слушатель добавляет, основываясь на ситуации (или контексте), т.е. из своего предыдущего опыта, огромное количество других характерных черт, которые не нашли языкового выражения; особенно это относится к последнему случаю, когда человек обозначен только местоимением «он».

Среди приведенных обозначений встречаются такие, которые, как можно легко заметить, имеют особый характер; мы сразу же выделяем Джемс и Армитадж (и, конечно, сочетание Джемс Армитадж) как имена собственные. Слова же типа человек, врач, доктор, муж, дядя, входящие в некоторые из обозначений, называются именами нарицательными, поскольку они употребляются для обозначения многих лиц или, во всяком случае, значительно большего числа лиц, чем имена собственные. Рассмотрим несколько подробнее, в чем сущность имен собственных.



Имена собственные

 

Казалось бы, имена собственные являются названиями, которые могут быть применены только к определенному конкретному лицу. Этому нисколько не противоречит то обстоятельство, что the Pyrenees «Пиренеи» и the United States «Соединенные Штаты» представляют собой имена собственные; несмотря на форму множественного числа, с помощью которой обозначается данная цепь гор и данный политический организм, они рассматриваются как одно целое, как индивидуальные предметы; ведь невозможно говорить об «одной Пиренее» или об «одном Соединенном Штате»; можно сказать только one of the Pyrenees «одна из Пиренеев», one of the United States «один из Соединенных Штатов».

Значительно сложнее обстоит дело с такими словами, как Джон и Смит, которые, по общему мнению, считаются именами собственными, несмотря на то, что, бесспорно, существует много лиц, которых называют Джон, и много лиц, которых называют Смит, а также значительное количество лиц, обозначаемых и тем и другим именем сразу – Джон Смит. Рим – также имя собственное, но, кроме Рима в Италии, это название носят по крайней мере пять городов в Соединенных Штатах! Как же тогда следует различать имена собственные и имена нарицательные?

Известная попытка разрешить этот вопрос была сделана Джоном Стюартом Миллем (J.S. Mill, System of Logic, I, гл. II). Согласно его точке зрения, имена собственные лишены сопутствующих значений; они лишь обозначают индивидуальных лиц или индивидуальные предметы, носящие это название, но не указывают и не подразумевают никаких черт, свойственных км; их задача – указать предмет, о котором идет речь, а не сообщить о нем что-либо. С другой стороны, такие имена, как человек, кроме обозначения бесчисленного количества индивидов – Петр, Джемс, Джон и т.п., – привносят (коннотируют) и определенные признаки: материальность, принадлежность к живому миру, разумность и известные внешние формы, которые мы называем человеческими. Всякий раз поэтому, когда названия предметов дают какие-либо сведения о них, или, иначе говоря, имеют значение, это значение заключено не в том, что они обозначают, а в том, что они коннотируют. Единственные названия предметов, которые лишены коннотации, – это собственные имена; строго говоря, эти имена не имеют никакого значения.

Так, один из современных датских исследователей (H. Bertelsen, Fњllesnavne og egennavne, 1911) говорит, что John является именем собственным, поскольку ничего, кроме названия, не объединяет всех Джонов в отличие от Ричардов и Генри; имена нарицательные в отличие от имен собственных выделяют нечто характерное для индивидуальных лиц и предметов, к которым они относятся. Таким образом, различие между именами собственными и именами нарицательными не имеет никакого или по крайней мере никакого определенного отношения к числу индивидуальных лиц или предметов, обозначаемых этими именами. Я думаю, однако, что эта точка зрения не вскрывает всей глубины проблемы.

Дата: 2019-05-29, просмотров: 151.