ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ЯРОСЛАВ ЯРОСЛАВИЧ. ГОДЫ 1263-1272

 

Древнейшая грамота Новогородская. Брак Ярославов. Мятежи в

Литве. Война в Ливонии. Баскаки. Упреки Великому Князю. Мир Новогородцев с

Ярославом. Татары принимают Веру Магометову. Кончина Ярослава. Перемены в

Уделах. Князь Феодор, зять Ханов. Смерть и добродетели Короля Даниила.

Происшествия в западной России. Основание Кафы. Город Крым.

 

Андрей Ярославич должен был наследовать престол

Владимирский; но как он умер через несколько месяцев по кончине Невского, то

брат их, Ярослав Тверской, сделался Великим Князем. Новогородцы также признали

его своим Начальником, выгнав юного Димитрия Александровича за его малолетство;

но хотели, чтобы Ярослав дал клятву в верном соблюдении условий. Мы имеем

подлинник сего торжественного договора, писанного от имени Архиепископа, Михаила

Посадника, Тысячского Кодрата и всего Новагорода, от старейших и

меньших. Там сказано: "Князь Ярослав! Требуем, чтобы ты, подобно предкам

твоим и родителю, утвердил крестным целованием священный обет править

Новымгородом по древнему обыкновению, брать одни дары с наших областей,

поручать оные только Новогородским, а не Княжеским чиновникам, не избирать их

без согласия Посадника и без вины не сменять тех, которые определены братом

твоим Александром, сыном его Димитрием и Новогородцами. В Торжке и Волоке будут

Княжеские и наши Тиуны (или судии): первые в твоей части, вторые в

Новогородской; а в Бежицах ни тебе, ни Княгине, ни Боярам, ни Дворянам твоим сел

не иметь, не покупать и не принимать в дар, равно как и в других владениях

Новагорода: в Волоке, Торжке и проч.; также в Вологде, Заволочье, Коле, Перми,

Печере, Югре. В Русу можешь ты, Князь, ездить осенью, не летом; а в Ладогу

посылай своего рыбника и медовара по грамоте отца твоего, Ярослава. Димитрий и

Новогородцы дали Бежичанам и Обонежцам на три года право судиться собственным их

судом: не нарушай сего временного устава и не посылай к ним судей. Не выводи

народа в свою землю из областей наших, ни принужденно, ни волею. Княгиня, Бояре

и Дворяне твои не должны брать людей в залог по долгам, ни купцов, ни

земледельцев. Отведем сенные покосы для тебя и Бояр твоих; но не требуй отнятых

у нас Князем Александром, и вообще не подражай ему в действиях самовластия.

Тиунам и Дворянам Княжеским, объезжающим волости, даются прогоны, как издревле

установлено, и только одни разные гонцы могут в селах требовать лошадей от

купцов. Что касается до пошлин, то купцы наши в твоей и во всей земле

Суздальской обязаны платить по две векши с лодки, с возу и с короба льну или

хмеля. Так бывало, Князь, при отцах и дедах твоих и наших. Целуй же святой крест

во уверение, что исполнишь сии условия; целуй не чрез посредников, но сам и в

присутствии Послов Новогородских. А затем мы кланяемся тебе, Господину Князю". -

Сия любопытная грамота свидетельствует, что собственный доход Князей

Новогородских состоял в дарах, а дань шла в казну общественную; что

избрание областных начальников хотя и зависело от Князя, но требовало согласия

Посадникова; что некоторые волости откупали право иметь собственных судей; что

Новогородцы не дозволяли единоземцам своим переселяться в другие Княжения; что

купцы их в областях соседственных торговали по большей части хмелем и льном; что

Ладожане давали мед и рыбу для стола Княжеского, преимущественно изобилуя оными.

- Здесь в первый раз упоминается о городе Вологде, которая, по тамошним

церковным запискам, около 1147 году была торговым местечком, окруженным, лесами,

а в следующие времена городом знатным, обнесенным каменною стеною; развалины ее

башен и ворот доныне приметны.

 

[1265 г.] Ярослав, клятвенно утвердив договор,

приехал в Новгород, где, будучи вдов, женился на Ксении, дочери какого-то Юрия

Михайловича. Там сведал он о важных происшествиях в Литве. Не стало Миндовга,

Короля Литовского, злодейски убитого ближними родственниками. Они умертвили и

Товтивила Полоцкого, коварно заманив его в сети, и дали Полочанам своего Князя;

а сын Товтивилов, спасаясь от сих убийц, приехал в Новгород. Россияне с горестию

видели идолопоклонника на троне православного, некогда столь знаменитого

Княжения; но утешались междоусобием и бедствиями Литовцев. Миндовг имел сына,

именем Воишелга, который господствовал в Новогродке, изгнав оттуда Романа

Данииловича, и славился тиранством, ежедневно плавая в крови жертв невинных. К

радости бедных подданных, он еще при жизни отца сделался Христианином и,

смягченный Верою Спасителя, возненавидел самую власть мирскую: уехал к Даниилу

Галицкому; крестил сына Львова, Юрия, отказался от света; жил долго в обители

Полонинского Игумена, Григория, известного благочестием; хотел видеть Иерусалим

и гору Афонскую; возвратился с пути и, на берегу Немана основав монастырь,

трудился в оном несколько лет, ревностно исполняя все обязанности Инока. Миндовг

ни ласками, ни угрозами не мог поколебать его усердия к Христианству; но весть о

несчастной смерти отца произвела в Воишелге действие чрезвычайное: он затрепетал

от гнева, схватил меч и, свергнув с себя монашескую одежду, дал Богу обет чрез

три года снова надеть ее, когда отмстит врагам Миндовга. Сия месть была ужасна:

собрав полки, Воишелг явился в Литве как зверь свирепый и, признанный там

единодушно Государем, истребил множество людей, называя их предателями. Триста

семейств Литовских искали убежища во Пскове, крестились и нашли великодушного

заступника в Ярославле: ибо Новогородцы хотели было умертвить сих несчастных.

 

[1266 г.] В то же время один из родственников

Миндовговых, именем Довмонт, выехал из отечества и, к удовольствию Псковитян

приняв у них Веру Христианскую, снискал столь великую доверенность между ими,

что они без согласия Ярославова объявили его своим Князем и дали ему войско для

опустошения Литвы. Довмонт оправдал сию доверенность подвигами мужества и

ненавистию к соотечественникам: разорив область Литовского Князя Герденя, пленил

его жену, двух сыновей и на берегах Двины одержал решительную над ним победу [18

июня]. Множество Литовцев утонуло в Двине, и сам Гердень едва ушел; а

Псковитяне, славя храбрость Довмонта, с восхищением видели в нем набожность

Христианскую: ибо он смиренно приписывал успех своего оружия единственно

заступлению Святого Леонтия, победив неприятелей в день памяти сего Мученика.

 

[1267 г.] Между тем Ярослав, досадуя на

Псковитян за самовольное избрание Князя чужеземного, желал изгнать Довмонта и

привел для того в Новгород полки Суздальские; но должен был отпустить их назад.

Новогородцы не хотели слышать о сей войне междоусобной и сказали ему: "Другу ли

Святой Софии быть неприятелем Пскова?" - Ярослав уехал в Владимир, оставив у них

своего племянника, Юрия Андреевича, при коем знатная часть Новагорода обратилась

в пепел. Конец Неревский исчез совершенно. Многие люди сгорели, и даже самые

купеческие суда в пристани, нагруженные товаром: Волхов, по словам Летописца,

казался пылающим. Богатые граждане в несколько часов обедняли, а бедные

разбогатели, в общем смятении захватив чужие драгоценные вещи.

 

Сие бедствие не мешало Новогородцам заниматься

делами ратными: войско их ходило с Довмонтом и Псковитянами на Литву, сделало

много вреда неприятелю и возвратилось без урона; другое осаждало Везенберг, или

Раковор, в Эстонии, подвластной Датчанам, но не могло взять его. Желая загладить

сию неудачу, Новогородцы сыскали искусных мастеров и велели им на дворе

Архиепископском строить большие стенобитные орудия; призвали Димитрия

Александровича из Переславля с войском, Довмонта Псковского, и ждали самого

Великого Князя: но Ярослав вместо себя прислал к ним двух сыновей, Святослава и

Михаила. В то время, как войско готовилось выступить, лазутчики Немецкого

Ордена, называясь Послами от Риги, Феллина и Дерпта, явились в Новегороде,

говоря нашим Князьям, что Рыцарство Ливонское желает остаться в дружбе с ними,

не думает помогать Датчанам и не вмешивается в их дела с Россиянами. Немцы дали

клятву в истине своих уверений, и Новогородский Боярин, отправленный к Епископам

и к чиновникам Дворян Божьих - так у нас именовали Рыцарей Ливонских -

заставил их присягнуть в том же. Считая Немцев друзьями, Россияне надеялись

легко управиться с Датчанами, шли к Везенбергу тремя путями, разоряли селения и,

зная, что многие жители скрываются в одной неприступной пещере с своим имением,

посредством какой-то искусственной машины пустили туда воду [23 января 1268 г.]:

бедные Эстонцы выскочили и без милости были изрублены в куски; а добычу,

найденную в пещере, Новогородцы отдали всю Князю Димитрию. Уже войско наше,

приближаясь к Раковору, стояло на берегах Кеголи, и вдруг, к изумлению своему,

увидело сильные полки Немецкие, коими предводительствовал сам Магистр Ордена,

именем Отто фон Роденштейн, и Епископ Дерптский Александр, в противность данной

клятве взявшие сторону Датчан. Видя, что надобно разведаться с ними мечом,

Новогородцы немедленно перешли за реку и стали против Железного Немецкого

полку; сын Ярославов, Михаил, на левом крыле; Довмонт Псковский, Димитрий

и Святослав на правом. Ударили [18 февраля] смело и мужественно с обеих сторон.

"Ни отцы, ни деды наши, - говорит Летописец, - не видали такой жестокой сечи".

Новогородцы, имея дело с отборною Немецкою фалангою, падали целыми рядами.

Посадник Михаил и многие чиновники были убиты; Тысячский, именем Кодрат, пропал

без вести, а Князь Юрий Андреевич обратил тыл. Псковитяне, Ладожане стояли

дружно. Наконец Князь Димитрий и Новогородцы сломили неприятелей и гнали их семь

верст до самого города; но, возвратясь на место битвы, увидели еще другой полк

Немецкий, который врезался в наши обозы. Между тем наступил темный вечер.

Благоразумные Вожди советовали подождать утра, чтобы в ночной схватке не убивать

своих вместо неприятелей, и с трудом могли удержать пылких воинов. Ожидали света

с нетерпением; но Рыцари, пользуясь темнотою, ушли. Три дня стояли Россияне

на костях, то есть на месте сражения, в знак победы, и решились идти

назад: ибо, претерпев великий урон, не могли заняться осадою городов. Вместо

добычи они принесли с собою трупы убиенных, знаменитых Бояр, и схоронили тело

Посадника Михаила в Софийской церкви. Сия честь и слезы целого Новагорода были

ему воздаянием за его славную кончину. Избрали нового Посадника, именем Павшу; а

место Тысячского осталось праздно, ибо народ еще не имел вести о судьбе

Кодратовой. - Сию кровопролитную битву долго помнили в Новегороде и в Риге.

Ливонские Историки пишут, что на месте сражения легло 5000 наших и 1350 Немцев;

в числе последних был и Дерптский Епископ.

 

[1269 г.] Злобствуя на Россиян, Магистр Ордена

собрал новые силы; пришел на судах и с конницею в область Псковскую: сжег

Изборск, осадил Псков и думал сравнять его с землею, имея множество стенобитных

орудий и 18000 воинов (число великое по тогдашнему времени). Отто грозился

наказать Довмонта: ибо сей Князь был страшен не только для Литвы, но и для

соседственных Немцев, и незадолго до того времени истребил их отряд на границе.

Мужественный Довмонт, осмотрев силу неприятелей и готовясь к битве, привел всю

дружину в храм Святой Троицы, положил меч свой пред олтарем и молился, да будут

удары его для врагов смертоносны. Благословенный игуменом Исидором (который

собственною рукою препоясал ему меч), Князь новыми подвигами геройства заслужил

удивление и любовь Псковитян; десять дней бился с Немцами; ранил Магистра. Между

тем Новогородцы с Князем Юрием Андреевичем приспели и заставили Рыцарей

отступить за реку Великую; вошли в переговоры с ними и согласились дать им мир.

Те и другие остались при своем, потеряв множество людей без всякой пользы.

 

Тогда Великий Князь Ярослав прибыл в Новгород

и, досадуя на многих чиновников за сию войну кровопролитную, хотел их сменить

или немедленно выехать из столицы. Граждане объявили решительно, что они не

согласны на первое, но молили его у них остаться, ибо мир, заключенный с

Немцами, казался им ненадежным; сведав же, что Великий Князь действительно

уехал, отправили вслед за ним Архиепископа, который наконец уговорил Ярослава

возвратиться из Бронниц. Чиновников не сменили, однако ж, в угодность Князю,

граждане избрали в Тысячские одного преданного ему человека, именем Ратибора, и

начали готовиться к войне. Князья Суздальских Уделов и полки Ярославовы

собралися в Новгород, куда приехал и великий Владимирский Баскак, Татарин

Амраган. Сей чиновник Хана - имея, кажется, участие и в наших государственных

советах - одобрил намерение Россиян идти к Ревелю; но Датчане и Немцы,

ослабленные претерпенным ими уроном, не захотели новой войны и, добровольно

уступив нам все берега Наровы, обезоружили тем Ярослава.

 

[1270 г.] Оставив в покое Эстонию, Великий

Князь хотел было вести полки свои в землю Корельскую, чтобы утвердить ее жителей

в послушании; Новогородцы просили его не тревожить сих бедных людей, и Князь

отпустил войско, не предвидя для себя опасности. Уверенный в преданности

некоторых чиновников, а может быть и в покровительстве Татар, он худо исполнял

заключенный им договор с Новогородцами: действовал иногда как Государь

самовластный: слышал ропот и не уважал его. Общее неудовольствие возрастало.

Вдруг, к изумлению Князя, ударили в Вечевой колокол: настал грозный час суда

народного, и люди со всех сторон бежали к Св. Софии решить судьбу отечества, как

они думали. Первым определением сего шумного Веча было изгнать Ярослава и

казнить любимцев Княжеских: главного из них умертвили; другие ушли в церковь Св.

Николая и на Городище, к Ярославу, оставив домы свои в жертву народу,

разломавшему оные до последнего бревна. Именем Новагорода вручили Князю грамоту

обвинительную. "Для чего, - писали к нему граждане, - завладел ты двором

Морткинича? Для чего взял серебро с Бояр Никифора, Романа и Варфоломея? Для чего

выводишь отсюда иноземцев, мирно живущих с нами? Для чего птицеловы твои

отнимают у нас реку Волхов, а звероловы поля? Да будет ныне конец твоему

насилию! Иди, куда хочешь; а мы найдем себе Князя". Ярослав послал сына и

Тысячского. своего на Вече с уверением, что он сделает все угодное народу. "Нет!

- ответствовали ему граждане: - Мы не хотим тебя. Удались, или будешь немедленно

изгнан". Великий Князь уехал; а Новогородцы отправили Посольство к Димитрию

Александровичу, думая, что он с радостию согласится княжить у них; но Димитрий

отрекся и велел им сказать: "Не хочу престола, с коего вы согнали моего дядю".

 

Сей отказ весьма огорчил Новогородцев. В то же

время они получили известие от Василия, меньшего Ярославова брата, что Великий

Князь, пылая гневом, готовится идти на них с полками Моголов, с Димитрием

Нереславским и с Глебом Смоленским (сыном Ростислава Мстиславича). "Но будьте

спокойны, - писал к ним Василий: - Святая София есть моя отчина; я готов служить

ей и вам". Он поехал в Орду, где любимец Великого Князя, Ратибор, Тысячский

Новагорода, вооружил Хана против своих единоземцев, говоря ему: "Новогородцы

враги твои; изгнали Ярослава с бесчестием, разграбили наши домы и хотели нас

умертвить единственно за то, что мы требовали с них для тебя дани". Обманутый

Хан послал войско, чтобы смирить ослушников; но Василий Ярославич вывел его из

заблуждения, объяснив ему, что Новогородцы ничем не оскорбили Моголов и что

неудовольствия их на Великого Князя справедливы. Тогда Хан велел полкам своим

возвратиться; а Василий, оказав столь важную услугу Новогородцам, надеялся быть

их Князем. Готовые умереть за права вольности, они укрепили столицу с обеих

сторон высоким тыном, сносили имение в средину города и ждали неприятелей.

 

Ярослав приближился к самому Городищу; но видя

там всех жителей вооруженных, конных и пеших, обратился к Русе и, заняв оную

своим войском, прислал оттуда Боярина с дружелюбными предложениями в Новгород.

"Забываю, - говорил он, - сделанные мне вами обиды, и все Князья Российские

будут моими поруками в верном исполнении наших условий". Новогородцы

ответствовали ему чрез Посла: "Князь! Ты объявил себя врагом Святой Софии:

оставь же нас в покое, или мы умрем за отечество. Не имеем Князя; но за нас Бог,

правда и Святая София; а тебя не хотим". Вслед за Послом двинулось к Русе их

войско многочисленное, в коем находились Ладожане, Корелы, Ижерцы, Вожане и

Псковитяне. Стан их был на одной стороне реки, Ярославов на другой: прошла

неделя в бездействии. Тогда Новогородцы получили грамоту от Митрополита Кирилла.

Сей достойный Пастырь Церкви именем отечества и Веры заклинал их не проливать

крови: ручался за Ярослава и брал на себя грех, если они, в исступлении злобы,

дали Богу клятву не мириться с Великим Князем. Слова добродетельного старца

тронули Новогородцев, и Послы Ярославовы, прибыв к ним в стан, довершили благое

дело мира. Написали договор: Великий Князь утвердил оный целованием креста. Сия

грамота также хранится в нашем архиве и содержанием подобна первой; означим

только некоторые прибавления. В ней сказано от имени Новагорода: "Князь Ярослав!

Забудь гнев на Владыку, Посадника и всех мужей Новогородских; не мсти им ни

судом, ни словом, ни делом. Не верь клеветникам; не принимай доносов от раба на

господина. Послов и купцов наших, остановленных в Костроме и в других городах

Низовских, выпусти с их имением; освободи также военнопленных и всех должников

Новогородских, задержанных в Торжке Князем Юрием Андреевичем, или твоих

собственных, или Княгининых, или Боярских (купец да идет в свою Сотню, а селянин

в свой погост). Не раздавай никому государственных даней. Возврати грамоту отца

твоего, которую ты у нас отнял; и вместо новых, данных тобою, да имеют силу

прежние, Ярославовы и Александровы грамоты. "На дворе Немецком торгуй

единственно через наших купцов; а двора не затворяй и не посылай туда приставов.

Село Святой Софии останется ее неотъемлемою собственностию. Новогородцы не

должны быть судимы в земле Суздальской. Купцы наши да торгуют в ней свободно по

грамоте Ханской; бери там установленные пошлины, но в областях Новогородских не

заводи таможни. Судьи начинают свои объезды с Петрова дня", и проч. На белой

стороне сей хартии, к коей привязана свинцовая печать, написано, что Послы Хана

Татарского, Чевгу и Банши, прибыли с его грамотою в Новгород возвести Ярослава

на престол. Столь велика была зависимость Князей Российских!

 

Ярослав жил потом несколько месяцев в

Новегороде. Не любя Довмонта, он дал Псковитянам иного Князя - но только на

малое время - какого-то Айгуста, и зимою уехал в Владимир, поручив Новгород

Наместнику, Андрею Вратиславичу. Великое Княжение Суздальское было спокойно, то

есть рабствовало в тишине, и народ благодарил Небо за облегчение своей доли,

которое состояло в том, что преемник Хана, или Царя Берки, брат его, именем

Мангу-Тимур, освободил Россиян от насилия откупщиков Харазских. Историк

Могольский, Абульгази, хвалит Тимура за его острый ум; но ум не смягчал в нем

жестокого сердца, и память сего Хана запечатлена в наших летописях кровию

доброго сына Олегова, Романа, Князя Рязанского, принявшего в Орде венец

Мученика. Еще Хан Берка, имев случай говорить о Вере с купцами Бухарскими и

плененный учением Алкорана, объявил себя ревностным Магометанином: пример его

служил законом для большей части Моголов, весьма равнодушных к древнему

идолопоклонству; а как всякая новая Вера обыкновенно производит изуверов или

фанатиков, то они, вместо прежней терпимости, начали славиться пламенным

усердием ко мнимой божественности Алкорана. Может быть, Князь Роман неосторожно

говорил о сем ослеплении ума: донесли Тимуру, что он хулит их Закон. Тогда

Роман, принуждаемый дать ответ, не хотел изменить совести и говорил так смело,

что озлобленные варвары, заткнув ему рот, изрезали несчастного Князя по составам

и взоткнули голову его на копие, содрав с нее кожу. Россияне проливали слезы, но

утешались твердостию сего второго Михаила и думали, что Бог не оставил той

земли, где Князья, презирая славу мирскую, столь великодушно умирают за Его

святую Веру.

 

Великий Князь Ярослав, следуя примеру отца и

Александра Невского, старался всеми способами угождать Хану и подобно им кончил

жизнь свою [в 1272 г.] на возвратном пути из Орды, куда он ездил с братом

Василием и с племянником Димитрием Александровичем. Тело его было отвезено для

погребения в Тверь. Летописцы не говорят ни слова о характере сего Князя: видим

только, что Ярослав не умел ни довольствоваться ограниченною властию, ни

утвердить самовластия смелою решительностию; обижал народ и винился как

преступник; не отличался ратным духом, ибо не хотел сам предводительствовать

войском, когда оно сражалось с Немцами; не мог назваться и другом отечества, ибо

вооружал Моголов против Новагорода.

 

Опишем разные особенные происшествия Ярославова

времени. При сем Государе сделались некоторые перемены в частных Уделах Великого

Княжения. Василий Всеволодович, внук Константинов, умерший еще в 1249 году,

оставил на престоле Ярославской области супругу Ксению и малолетнюю дочь Марию,

которая после сочеталась браком с Феодором Ростиславичем Черным, внуком

Мстислава Давидовича Смоленского, Удельным Князем Можайска. Считая себя

обиженным старшими братьями, Глебом и Михаилом, он переехал в Ярославль,

наследие супруги его, и княжил там вместе с тещею. К сему известию новейшие

Летописцы прибавляют следующую повесть: "Феодор, быв в Орде, мужественною

красотою и разумом столь пленил Царицу Могольскую, что она желала выдать за него

дочь свою. В то самое время Мария скончалась в Ярославле, и народ, объявив ее

сына, Михаила, Владетельным Князем, уже не хотел повиноваться Феодору, который,

лишась супруги и престола, согласился быть зятем Хана, или Царя Капчакского. Все

препятствия исчезли: Хан позволил дочери креститься, и Константинопольский

Патриарх торжественною грамотою утвердил ее благословенное супружество; а тесть

построил для Феодора великолепные палаты в Сарае и дал ему множество городов:

Чернигов, Херсон, Болгары, Казань; по смерти же юного Михаила Феодоровича возвел

сего любимого зятя на престол Ярославский, наказав его врагов. Супруга

Феодорова, названная в крещении Анною, построила в Ярославле храм Архистратига

Михаила и заслужила имя добродетельной Христианки". Ежели сия повесть

справедлива, то вероятно, что Феодор был зятем не Мангу-Тимура, а Ногая,

женатого на Христианке и не хотевшего принять Веры Магометанской.

 

Димитрий Святославич, Князь Юрьева Польского,

двоюродный брат Ярослава, умер в 1269 году; и с того времени 70 лет не

упоминается в нашей истории о Владетелях Юрьевских. Сей набожный Князь принял

Схиму от Епископа Ростовского и, закрывая глаза навеки, сказал ему: "Святый

Владыко! ты совершил труд свой и приготовил меня к пути дальнему, как доброго

воина Христова. Там, в жизни вечной, царствует Бог милосердия: иду служить Ему с

Верою и надеждою". Сии последние слова Димитриевы казались Летописцам

достопамятнее дел его, совершенно для нас неизвестных.

 

Лет за шесть до Ярославовой смерти преставился

(и погребен в Холме) знаменитый Даниил, Король Галицкий, славный воинскими и

государственными достоинствами, а еще более отменным милосердием, от коего не

могли отвратить его ни измены, ни самая гнусная неблагодарность Бояр мятежных:

добродетель редкая во времена жестокие и столь бурные. Милостивый к подданным,

он и в других отношениях исполнял уставы нравственности: в юности чтил Князей

старших; изъявлял нежную любовь к матери и к брату, получившему от него в Удел

область Владимирскую; помнил благодеяния, ему оказанные; наблюдал правило

верности в союзах, победами и разумом утверждая безопасность и честь державы

Галицкой; нашествием Моголов расстроенный в видах своей Политики, не изумился,

не утратил бодрости духа: хотя не мог совершенно избавиться от их свирепого

тиранства, но закрыл глаза с надеждою, что его потомки будут счастливее, следуя

принятой им системе держаться союза Государей западных, иногда обольщать

варваров золотом и смирением, иногда устрашать силою, в ожидании, что они, как

Гунны Аттилины, как Обры, исчезнут, сокрушенные или внутренним междоусобием, или

общим усилием Государей Европейских. Сия надежда не совсем обманула Даниила: его

преемники рабствовали менее иных Князей Российских, уважаемые и Ханами и

соседственными Христианскими Державами, которые в течение целого века считали

Княжество Галицкое верным для себя оплотом с опасной стороны Моголов.

 

Первым следствием кончины Данииловой была война

наследников его с Болеславом Польским. Василько остался Князем Владимирским, Лев

Перемышльским; Роман Даниилович умер; третий брат их, Мстислав, господствовал в

Луцке и Дубне; меньший Шварн - кажется, любезнейший отцу, - в Галиче, Холме и

Дрогичине. Несмотря на мир и союз, за несколько лет до того времени утвержденный

в Тернаве между Болеславом и Даниилом, корыстолюбивые Бояре Шварновы не

усомнились вместе с Литвою грабить Польские владения. Болеслав хотел отмстить:

дошло до битвы, в коей дружина Шварнова претерпела великий урон; наконец

примирились, ибо общая польза обеих Держав того требовала.

 

Хотя Княжество Даниилово разделилось на части,

однако ж его сыновья действовали согласно в государственных предприятиях и

слушались дяди, опытного, благоразумного Василька, несмотря на то, что Князь Лев

с неудовольствием видел меньшего брата властелином Галича и Холма. Сия зависть

еще усилилась от нового происшествия, которое могло быть важно и весьма

счастливо не только для южной России, но и для спокойствия других земель

соседственных. Бывший инок Воишелг, сын Миндовга, искренний друг Василька и

Шварна, своего зятя, с их помощию овладев большею частию Литвы, раздробленной на

многие области, дал последнему в ней Удел, а наконец уступил ему и престол; снял

с себя одежду Княжескую и заключился в монастыре Угровском, исполняя

произнесенный им обет. Россияне надеялись, что грабительства Литовские уже не

возобновятся и что сей опасный народ, правимый сыном Данииловым, составит одну

Державу с Галицким Княжением; но Лев, думая о пользе собственного властолюбия

еще более, нежели о благе отечества, не мог снести равнодушно, что сильное

Княжество Литовское досталось не ему, а юному Шварну; злобился на Воишелга и

дерзнул на месть подлую и свирепую. Он предложил Воишелгу съехаться с ним в

Владимире будто бы для какого-то важного дела. Сей Князь-Инок сомневался, зная

коварство Льва; но уверенный в безопасности словом добродушного Василька,

приехал в Владимир и стал в монастыре Св. Михаила. На другой день был обед у

знатнейшего Вельможи Даниилова, Немца Маркольта, где Князья по тогдашнему

обыкновению пили весьма неумеренно и где Лев с удивительным искусством

притворялся нежным другом Миндовгова сына. Настал вечер: Воишелг спокойно

возвратился в монастырь, куда вслед за ним прискакал и Лев, желая, как он

говорил, еще повеселить любезного кума. Несчастный отпер дверь: вдруг слуги

Княжеские окружили его, и Лев, грозным голосом исчислив бедствия, претерпенные

Россиею от Литвы, саблею рассек ему голову. Ни Василько, ни Шварн не участвовали

в заговоре: они жалели, что имя Русское очернилось злодейским вероломством, и с

честию погребли Воишелга в обители Св. Михаила. Пишут, что сей Литовский Князь,

от природы жестокосердный, будучи властителем, сверх одежды богатой носил

черную мантию и потому заслужил название волка в коже агнца. Но он

имел право на благодарность Россиян, хотев, по усердию к Вере Христианской и

любви к ним, чтобы кровь Св. Владимира, браками Даниила и Шварна соединенная с

кровию славного Миндовга, царствовала в Литве. К несчастию, столь важное для

России благодеяние не имело желаемых следствий: Шварн в юности умер, и Князь

Литовский, именем Тройден, верою язычник, сердцем Нерон, сел на Миндовговом

троне. Скоро преставился и Князь Василько, о коем упоминается с честию во многих

летописях иностранных, особенно в Сербской истории, по его дружеству с Королем

Стефаном Драгутиным. Сей достойный брат Даниилов, некогда воин храбрый и

неутомимый, кончил дни свои Монахом и тружеником: повествуют, что он жил

несколько времени в дикой, заросшей кустарником пещере, оплакивая грехи прежнего

мирского властолюбия и ратной деятельности. Сын его Иоанн-Владимир, женатый на

Ольге, дочери Романа Махайловича Брянского, (в 1269 году) наследовал область

родительскую, а Лев Шварнову, то есть Галич, Холм и Дрогичин, утвердив престол

свой в новом городе Львове, основанном еще при Данииле.

 

Ко временам, нами описываемым, Историки относят

возобновление древней Феодосии, или основание нынешней Кафы. Может быть,

Генуэзцы уже и ранее купечествовали в Тавриде вместе с Венециянами: но в

царствование Императора Михаила Палеолога они старались исключительно

пользоваться сею торговлею и с дозволения Моголов завели там гостиный двор,

анбары и лавки: сперва, выпросив небольшую частицу земли, обвели ее рвом и

валом, а после начали строить высокие домы, присвоили себе гораздо более

отданного им места и сделали каменную стену, назвав сей укрепленный, прекрасный

город Кафою; овладели Судаком, Балаклавою, нынешним Азовом, или Танаисом,

выгнали оттуда своих опасных совместников, Венециян, и стеснили древний Херсон,

где (в 1333 году) находился уже Латинский Епископ и где в XVI веке

представлялись глазам путешественников одни великолепные развалины. Имея иногда

ссоры и даже войну с Моголами (в 1343 году), Генуэзцы господствовали там до

падения Греческой Империи и были наконец истреблены Турками. Но еще и ныне видим

в Тавриде памятники сих образованных Италиянцев, остатки их зданий и надписи; в

Азове же, как говорит один Историк, жили некоторые Генуэзские семейства до

самого XVII столетия. - Близ Кафы находился еще знаменитый Могольский город Крым

(коего именем назвали и всю Тавриду), столь великий и пространный, что всадник

едва мог на хорошем коне объехать его в половину дня. Главная тамошняя мечеть,

украшенная мрамором и порфиром, и другие народные здания, особенно училища,

заслуживали удивление путешественников. Купцы ездили из Хивы в Крым без малейшей

опасности и, зная, что им надлежало быть в дороге около трех месяцев, не брали с

собою никаких съестных припасов, ибо находили все нужное в гостиницах:

доказательство, сколь Моголы любили и покровительствовали торговлю! Жители Крыма

славились богатством и скупостию, запирали золото в сундуки и, не давая ничего

бедным, строили великолепные мечети в знак своей набожности. Нынешнее местечко

Старый Крым (на реке Чуруксе, близ Кафы) есть бедный остаток сего

древнего города.

 

 

 

 

Глава IV

 

Дата: 2018-12-28, просмотров: 15.