А. Легендарная парочка: Аскольд и Дир
Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

На роль первопроходцев «великого пути» могли бы претендовать Аскольд и Дир. «И бяста у него два мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родомъ своимъ. И поидоста по Днепру, и идуче мимо, иузреста на горе градок и упрошаста иреста: "чий се градокъ?"» [38] Так рассказывает летописец о появлении в Киеве мужей Рюрика. Им же потом приписывается и поход на Царьград. В итоге получается вроде, что в три приёма они прошли весь знаменитый путь. Сперва с Рюриком – до Новгорода, потом сами – до Киева и, наконец, с киевлянами – до Константинополя.

Если очень хотеть, то можно допустить, конечно, всё. А вот если следовать фактам, то приходится признать: в летописи не указано, из какого места они двинулись в путь. Рюрик же, если верить летописцу, владел уже несколькими городами, расположенными в различных местах Руси. Так что начальный пункт – далеко не обязательно Новгород. Тем более, по тексту, двинулись они по Днепру, ни о какой Ловати речи не идёт. А что, если уходили они из Полоцка, к примеру? Тогда двигались по Двине – Днепру. А если из Ростова? В этом случае они могли попасть в Днепр различными путями.

И вообще, НПЛ, к примеру, про связь Аскольда и Дира с Рюриком не знает, размещая сообщение о них отдельно от «призвания варягов» («Приидоста два Варяга и нарекостася князема: одиному бе имя Асколдъ, а другому Диръ; и беста княжаща в Киеве, и владеюща Полями; и бета ратнии съ Древляны и съ Улици») . На всякий случай, если вы не заметили, обращаю внимание: не знает об их связи с Новгородом как раз новгородская летопись! Кто хочет, волен верить, что через пару веков киевляне лучше знали о новгородских корнях своих князей, чем новгородцы. Это, кстати, вообще одна из любопытнейших черт русского летописания (или его трактовки учёными): в Киеве сведения о «призвании варягов» и его последствиях излагались более полно, чем в Новгороде. Хотя пришли-то заморские князья вроде на Волхов. Но в Новгороде о них вообще рассказывали зачастую по-другому и даже с другими датами. Ну да ладно, мы сейчас не норманнскую проблему разбираем.

Так вот, возвращаясь к нашим героям: не сказано, что они шли в Киев по воде. Как мы увидим дальше, если у летописных персонажей были ладьи, об этом так или иначе упоминается.

Пожалуй, единственный источник, который привязывает Аскольда и Дира однозначно к Новгороду, а потом отправляет их по пути на Киев к Смоленску (и вроде бы по воде), – это достаточно поздняя Устюжская летопись: «Асколд и Дир испросиста у Рюрика ко Царюгороду ити родом своим. И поидоша из Новагорода на Днепр-реку, и по Днепру вниз мимо Смоленск, зане город велик и мног людьми» [39].

Но откуда взялось это известие? Некоторые исследователи (к примеру, Н. Н. Воронин) считают, что оно принесено из древней, не сохранившейся смоленской летописи, но это всего лишь гипотеза. Зато не вызывает сомнения, что во времена Аскольда и Дира Смоленска не было. Было Гнездово (Алексеев именует его Свинеском – от реки Свинки, впадающей тут в Днепр, по ассоциации с Пинском, Полотском (Полоцком) и так далее). Так что в любом случае мы имеем дело не с реальной погодной фиксацией фактов, а с преданием, записанным уже тогда, когда о Гнездове забыли, и помнили лишь Смоленск.

Ну и, наконец, был ли мальчик? Аскольда никто, кроме наших летописцев и тех, кто позже пользовался русскими источниками, не знает. Правда, некоторые летописи сообщают о нём дополнительные подробности. Так, по Татищеву (Иоакимовской летописи): «Славяне, живущие по Днепру… утесняемы бывши от казар, … прислали к Рюрику старших мужей просить, чтобы послал к ним сына или иного князя княжить. Он же дал им Оскольда и воинов с ним отпустил. Оскольд же, придя, стал править Киевом и, собрав войско, победил сначала козар, потом пошёл в ладьях ( я же говорил, что если есть суда, о них скажут.– Примеч. автора) ко Цареграду…» [40] В общем «Иоакима» вполне можно понять так, что Аскольд был сыном Рюрика. Или уж по крайней мере князем. Но тут нет никакого Дира.

Зато Дира неплохо знают арабские историки как царя славян, не очень понятно, правда, где сидящего. Например, в «Промывальнях золота и рудниках самоцветов» автора X века аль-Масуди говорится, что «первый из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами» [41]. Но в этом случае рядом с ним не упоминается Аскольд. Так же, как и то, что Дир пришёл с севера.

И вообще кое-кто из поздних летописцев (например, первый польский историк Ян Длугош) считал Аскольда и Дира местными, к Рюрику никакого отношения не имеющими. Вот что писал Длугош в своей «Польской истории»:

«Затем, после смерти Кия, Щека и Корева, их сыновья и потомки, наследуя по прямой линии, княжили у русских много лет, пока такого рода наследование не привело к двум родным братьям – Оскольду и Диру» [42].

Того же мнения придерживались некоторые известные исследователи проблемы происхождения Руси, работавшие в XIX веке. Например, Эверс и Гедеонов считали Аскольда и Дира венграми. И приводили обоснования. К примеру, то, что гора, где похоронен Аскольд, стала называться Угорской, то есть Венгерской: «И убиша Аскольда и Дира, несоша на гору, и погребоша и на горе, еже ся ныне зоветь Угорское, кде ныне Олминъ дворъ» [43].

Традиционно название горы связывают с событием, описанным в ПВЛ под 6406 годом: «Идоша Угри мимо Киевъ горою, еже ся зоветъ ныне Угорьское» [44]. Но это уже второе по времени событие. При этом, как вполне законно отмечает Гедеонов, венгры не могли на самом деле идти по горе, поскольку были кочевниками и передвигались на конях. Максимум, что можно предположить: угры шли высоким берегом Днепра (в русском языке такой берег тоже именуется горой). И что же? Весь высокий берег, что ли, Угорским прозвался? Это вряд ли! А вот одна возвышенность, где Аскольда похоронили, – вполне вероятно. А строчки «еже ся зоветъ ныне Угоръское» , которые в обоих местах летописи совершенно идентичны, просто попали во второй текст из первого при очередной переписке. Обратное предположить гораздо труднее, поскольку в рассказе об Аскольде и Дире ничего об их связях с венграми больше не говорится, и к чему туда переносить название горы – непонятно.

Кроме того, известен князь Аскел, или Аскелт, чьё имя явно перекликается с Аскольдом. Этот владетель упоминается византийским хронистом Феофаном Исповедником под 556 годом, когда направляет посольство к императору. Народ его именуется «гермехионы». Кто они такие, понять не сложно. Другой Феофан, хронист VI века, пояснял, что гермехионы – турки, живущие к востоку от Дона. Ну, а турками византийцы того времени и даже значительно более поздних времён устойчиво именовали венгров, среди которых, хотя они в основе своей и угро-финны, тюркский компонент силён (особенно в племенной верхушке). Кстати, арабские писатели Ибн Русте и Ибн Фадлан упоминают о племени «ас.кл» (напомним, что в арабском гласные не писались), живущем к востоку от Волги, по соседству с волжскими булгарами.

Сами же венгерские предания (к примеру, анонимная хроника «Деяния венгров», написанная предположительно в конце XII века) рассказывают о захвате вождём Альмошом Киева. Венгры «достигли области русов и, не встретив какого-либо сопротивления, прошли до самого города Киева. А когда проходили через город Киев, переплывая реку Днепр, то захотели подчинить себе королевство русов. Узнав об этом, вожди русов сильно перепугались, ибо они услышали, что вождь Альмош, сын Юдьека, происходит от рода короля Аттилы, которому их предки платили ежегодную дань. Однако киевский князь собрал всех своих вельмож, и, посовещавшись, они решили начать битву с вождём Альмошем, желая лучше умереть в бою, нежели потерять своё королевство и помимо своей воли подчиниться вождю Альмошу… Вождь Альмош и его воины, одержав победу, подчинили себе земли русов и, забрав их имения, на вторую неделю пошли на приступ города Киева» [45]. Местные правители почли за лучшее покориться Альмошу, который потребовал от них отдать ему своих сыновей в качестве заложников, уплатить в виде ежегодного налога десять тысяч марок и, кроме того, предоставить продовольствие, одежду и другие необходимые вещи – лошадей с сёдлами и удилами и верблюдов для перевозки грузов.

Так что венгерская версия происхождения имени Аскольд (Дир – тот вообще носит кельтское имя, означающее «сильный») достаточно хорошо согласуется с разного рода фактами. А вот норманисты предлагают что-то вроде Хёскулд, безо всяких ссылок на хотя бы какого-нибудь исторического персонажа с таким именем. Наконец, по летописи Аскольд и Дир – не от племени рюрикова, то есть, по мнению Эверса и Гедеонова, а также историков нашего времени, разделяющих их точку зрения, не варяги.

Кстати, Никоновская (Патриаршия) летопись, к примеру, говорит о походе Аскольда и Дира не вниз, а вверх по Днепру, в полоцкие земли: «Того же лета воеваша Аскольд и Диръ Полочанъ и мног зла сътвориша» [46]. Датируется это 865 годом (6373 от Сотворения мира). Л. В. Алексеев находит подтверждение данному известию в датах младших монет четырёх кладов: Добрино на Ворхите (842 г.), Симоны (846 г), Поречье (854 г.) и Соболеве (857 г.). Правда, он почему-то считает, что этот набег был совершён по пути из Новгорода в Киев. Но летопись-то помещает его уже после завоевания Киева. Больше того, под 6372 годом она же содержит сообщение: «Убiенъ быстъ отъ Болгаръ Осколдовь сынъ» [47]. Да и расположение упомянутых кладов скорее указывает на движение через Днепр, Друть и Витьбу к Полоцку и потом боевые действия вокруг города. Если дружина спешила на юг, к Царьграду, трудно представить, чтобы она могла так, как считает Алексеев, рассыпаться по полоцким землям, чтобы заставить людей на столь значительной территории укрывать свои сокровища. Так же не сильно реален сплав единого воинского отряда к Днепру одновременно по Витьбе и по Друти. А вот для набега киевлян на кривичей – нормально. В набег вообще имеет смысл идти не одним путём, чтобы сразу охватить большую территорию.

Никоновская же летопись, как и новгородские, тоже не знает о связи Аскольда и Дира с Рюриком и варягами. А ведь это огромная компиляция более старых текстов, иногда даже никак не связанных между собой (об Аскольде говорится аж в трёх местах)! Причём ряд сведений, содержащихся в ней, совершенно уникален.

Так что при всём желании эта легендарная парочка всё же на первопроходцев пути из варяг в греки никак не тянет.

 

Б. Откуда шёл Олег Вещий?

 

Зато вполне тянул бы Олег Вещий. «Поиде Олег, поимъ воямноги… и приде къ Смоленьску съ Кривичи, и прiя градъ, и посади мужъ свои; оттуда поиде внизъ, и езя Любецъ, и посади мужъ свои. И придоста къ горам Киевьскимь, и уведа Олегъ, яко Осколдъ и Диръ княжита, и похорони вои в лодьяхъ…» [48].

Что дальше было, вы, наверное, помните. Главное для нас тут, что Олег идёт на Киев через Смоленск и Любечь. То есть как раз вдоль пути из варяг в греки. И то, что у него к моменту прихода в Киев есть ладьи, о чём летописец и сообщает (как я вам выше и обещал).

В общем, вполне можно было бы признать, что Олег путь прошёл. Правда, опять не ясно, когда у него появились ладьи. Ведь он мог ими разжиться и в Смоленске. Но это так, мелкие придирки.

Вот, что действительно важно: если верить летописцу, до тех пор, пока Олег не подошёл к «горам Киевским», он не знал, что в Киеве сидят Аскольд и Дир. А ведь уходили они от Рюрика, если придерживаться традиционной версии, на памяти Олега. Стало быть, ушли – и как в воду канули? Интересно, как это совместить с существованием торгового пути между Новгородом и Киевом? По всему выходит, что в это время (по летописи – 882 год) никакого сообщения между двумя городами не было, иначе новгородский воевода, бывший регентом при малолетнем князе (я не вижу пока необходимости вдаваться в споры о датировках жизни Рюриковичей), не мог не знать, кто занимает княжеский стол в Киеве. Больше того, похоже, и в Смоленске, и даже в Любиче об этом не знали. Иначе сказали бы Олегу, и он заранее приготовился бы к захвату города, а не экспромтом выдумывал историю про купцов. Может, отдельные смельчаки по Днепру и плавали в соседние города, но, уж точно, это не было регулярным сообщением.

А вообще разве доказано, что Олег шёл в Киев из Новгорода? Да, так утверждает Повесть временных лет. Но… ещё в XIX веке ряд исследователей высказывали сомнение в истинности этого утверждения. Особо серьёзные возражения появились уже в нынешние времена, когда стало можно опять открыто критиковать традиционные представления. Так, Никитин[49] обратил внимание на титулование Олега в договоре с Византией «светлым князем» (кстати, надо заметить – не только его, но и находящихся под его рукой других князей). Но, как справедливо указывает историк, византийцы к титулованию относились всегда очень серьёзно. Право называться так, а не иначе нужно было ещё доказать. В Византии близкий к этому титул «сиятельный» (illustris) употреблялся только по отношению к высшим придворным чинам или вообще родственникам императора. На Западе «светлость» (serenissimus) – это владетельный князь.

Откуда же взялось такое титулование у Олега? На Руси того времени его не было, в Скандинавских странах – тоже. Никитин предполагает: Олег пришёл из Европы и вся история с захватом им Киева вообще разворачивается на Дунае! То есть Киев – не тот!

Идею Никитина подхватывает С. Э. Цветков, выстраивая версию того, что Олег был героем великоморавской истории[50]. При этом он придаёт решающее значение арабским источникам (Ибн Русте), где сообщается, что «и упомянутый глава, которого они называют "главой глав" («pa ис ар-руаса»), зовётся у них свиет-малик» [51]. «Свиет-малик» ещё Б. Н. Заходер, выдающийся учёный-востоковед, объяснил как «светлый князь». И связал с традиционными для славян составляющими имён-титулов: Святослав, Святополк.

При этом С. Э. Цветков подчёркивает, что шведский исследователь Л. Грот, занимаясь вопросом: русская легенда о Олеге Вещем была первоначальной или во многом совпадающая с ней скандинавская сага об Одде Стреле? – пришёл к выводу о невозможности применения понятия «светлый» в германоязычных странах к язычнику. По словам шведского учёного, «у нас нет никаких оснований подозревать, что заимствование эпитетов-титулов "свет/свят" шло в обратном порядке (из древнегерманских языков), их исконно древнерусское происхождение и раннее и широкое распространение в древ-нерусской духовной культуре и политической практике… исключают такие предположения» [52].

Дальше Цветков анализирует возможное местоположение столицы «свиет-малика» Ибн Русте и приходит к выводу, что упомянутый город Джарваб (или, как допускают востоковеды из-за вариативности чтения многих арабских слов, Хорват) располагался на Карпатах, где жили «белые хорваты» русских летописей. А в конце IX века на эту территорию распространялась власть Великой Моравии. И историк полагает, что на Карпатах сидел русский князь, после поражения Великой Моравии от венгров ставший независимым и занявший Киев на Днепре. В качестве аргумента для последнего он использует те летописи, по которым Олег представляется Аскольду и Диру «подугорским гостем». А Угорскими горами в летописи названы Карпаты. Есть ещё в Киеве конца XI – начала X века могилы, носящие явные следы моравского влияния (об этом позже, в разделе археологии).

Версия, конечно, любопытная, хотя и далеко не бесспорная.

Кстати, с именем у вещего князя действительно не всё в порядке. Норманисты производят его от Helgi («святой»). Но мы уже цитировали Грота: слово «святой» предполагает в германских языках обязательное крещение его носителя. Язычник святым зваться не может. Стало быть, по выводу шведского учёного, имя это появилось у скандинавов только после крещения Швеции и Норвегии. А это произошло, как мы знаем, позже времён Олега Вещего.

Зато Олег неплохо выводится из древнеболгарского титула «олг». На юге Болгарии, на границе с Византией, обнаружена надпись времён царя Симеона, на которой упомянут «Теодор, олг таркан» – Теодор, правитель области».

 

 

Надпись времён царя Симеона с упоминанием титула «олг таркан»

 

Либо Олег может выводиться из славянского «ол». В последнем случае, как отмечал ещё С. А. Гедеонов, мы имеем дело с чередованием «ол-вел» в массе славянских имён: Олек-Велек, Олен-Велен. Значение то же самое, что и в тюркском «великий». Есть ещё и иранское Халег – творец, на которое указывает А. Г. Кузьмин. В любом случае значения близкие и вполне подходящие для традиционных для того времени имён титулов. И связаны все эти имена с югом. При этом тут нет указанной Гротом натяжки. Скорее, следует вслед за шведом предположить, что имя в значении «великий» потом пришло к северным германцам уже как «святой», поскольку во время его появления на севере «великим» уже мог зваться только защитник христианства.

В общем, с какой стороны ни посмотри на историю Олега Вещего, подтверждения существования пути из варяг в греки мы не получим. Если позволить себе роскошь остаться на почве ПВЛ, летопись даёт нам совершенно бесценное указание на отсутствие освоенного торгового пути из Новгорода в Киев в конце IX века. Ещё раз подчеркну: Олег не знал, кто правит в Киеве! Ну а если принять южную версию, тогда совсем «ой»! Опять больше, чем плавание от Киева до Чёрного моря, не получим.

 

В. Забытая дорога

 

После Олега в летописных «походах из варяг в греки» наступает перерыв. Игорь и Святослав всё своё внимание сосредотачивают на юге. При Игоре Новгород вообще не упоминается. Что, признайте, странно для князя, который в этом городе вроде бы сидел с детства! Тем более если торговля по маршруту Новгород – Киев играла важную роль в жизни княжества. Однако Игорь воюет на юге и дань собирает там же. В Новгороде, если верить новгородским же летописям, даже княжеского наместника нет. Первым после легендарного Гостомысла назван Константин (Коснятин), который вполне уверенно отождествляется с сыном Добрыни, действующим во времена Ярослава Мудрого.

К тому же Новгородская первая летопись вообще историю Олега и Игоря излагает по-своему. В ней Олег – только воевода при Игоре. И на Константинополь воины Игоря ходят в 6428 и 6430 годах от Рождества Христова, то есть вроде бы позже похода Олега, но раньше похода Игоря. В общем, если мы хотим опираться на ПВЛ, придётся признать, что новгородцы о делах Игоря плохо знают. Или, может, это совсем другие Игорь и Олег? Но это уже тема для отдельной книги.

Ольга вроде бы ездила на север «…и уставы по Мьсте повосты и дани, и по Лузе оброки и дани…» [53]. Однако укажем, что ни о каких судах летописец не говорит, зато сообщает, что «и сани её стоять въ Плескове» . Получается, по северу она ездила (если ездила) зимой. Как тут не вспомнить Микляева!

Опять же про Ольгу последнее время многие учёные начинают говорить, что она была не из Пскова, а из болгарской Плиски. Эту версию последовательно отстаивает, к примеру, Никитин. Впрочем, и здесь современные историки следуют по стопам исследователей XIX века. Ещё архимандрит Леонтий (Кавалин) обнаружил среди рукописей, принадлежавших А. С. Уварову, сборник XV века, где сообщалось, что «Игоря же Олегъ жени въ Болгарехъ, поять за него княжну именем Олгу и бе мудра вельми» [54]. Эту же идею потом активно поддерживал Иловайский.

Что, если подумать, достаточно логично. Всё-таки Ольга – особая статья в древней русской истории. Да и не только в древней. Считай, до царевны Софьи правительницы-женщины у нас больше не было. И Софья, между прочим, не рискнула именоваться царицей. Это уж потом, после бардака в вопросах престолонаследия, вызванного петровским указом, у нас царицы-правительницы появились. А раньше (с древнейших времён) на Руси тоже лилиям негоже было прясть.

И вдруг Ольга, такое впечатление, именуется княгиней не потому, что она – жена князя. У неё свой город (Вышгород), в который она, победив древлян, отправляет часть дани. Её принимают в Константинополе как правящую княгиню. Больше того, некоторые исследователи считают, что принимают её не просто как главу чужого государства, а ещё и как родственницу императора. Например, её допускают во внутренние покои императорского дворца, что не разрешалось послам и вообще иностранцам. Французский исследователь Ж. П. Ариньон, анализируя описание приёма Ольги, оставленное Константином Багрянородным, полагает, что принимали её по чину «опоясанной патрикии».

Даже Святослав, вроде бы законный князь с момента смерти отца, в Киеве, пока живёт мать, практически не бывает. И в поездке в Константинополь не участвует. Похоже, всё решает Ольга.

Так почему она такая особенная? Вот тут и появляется объяснение: Ольга – не безродная перевозчица (как в легенде) и даже не знатная славянская или скандинавская женщина, а болгарка из рода тамошних царей. Которые, кстати, как раз в это время находились в родстве с византийскими императорами, поскольку здравствовавший в тот момент царь Болгарии Пётр Симеонович был женат на Марии Ирине, внучке императора Романа Лакапина.

При этом Плиска была древней столицей Болгарии, а в середине X века там располагался архиепископ. То есть город этот был культурным центром. Ну а что Плесков (так писали Псков в древности) и Плиска (Плискова) по звучанию очень похожи, это давным-давно учёные заметили.

Вот и получается, что Ольга с севером не связана, а её сани в Пскове – более поздний «экспонат». Ну захотелось псковичам, знавшим из летописи, что знаменитая княгиня была их землячкой, вроде, заиметь от неё какой-то раритет. Ничего, вон сколько африканских стран теперь за право быть родиной Ганнибалов бьются!

Хотя кое-что любопытное в упоминании именно Луги и Меты как мест, где княгиня, занявшаяся первой упорядочением взимания налогов с граждан, развернула бурную деятельность, есть. По большому счёту, здесь описан путь из Финского залива на Волгу. Но если признать, что данное место летописи действительности соответствует, тогда оно, как и в случае с Олегом, работает как раз против сторонников пути из варяг в греки. Потому что Ольга ставит погосты и дани не по Ловати и Днепру, а на Волжском пути. И какой же из них тогда нужно признать работающим?

Я, правда, склоняюсь больше к теории о болгарском (южнославянском) происхождении Ольги. Там есть ещё и такое соображение. Если отойти от совершенно нереальных дат жизни Игоря и Ольги, а исходить из возраста Святослава и соображений о том, сколько лет должно было быть его родителям к моменту его зачатия, получится: женились они где-то около 940 года. То есть как раз тогда, когда Игорь на Константинополь через Болгарию ходил. И когда у русов с болгарами были очень хорошие отношения, что подтверждает Константин Багрянородный (достигая земель болгар русы-купцы могли уже не бояться за свою жизнь и товары). Так что женитьба на княжне с Дуная была вполне логичным поступком для нацеленного на юг князя с берегов Днепра.

Но продолжим. В большом летописном рассказе о войне Владимира с Ярополком ни слова о водном пути и о ладьях нет. Больше того, под Киевом Владимир строит лагерь, ограждённый рвом: «…и стоите Володимеръ обрыеся на Дорогожичи, межю Дорогожичемъ и Капичемъ, и есть рое и до сего дне» [55]. Если у него был ладейный флот, то и располагаться лагерь должен был у воды, логично? И вообще, когда князь пользуется судами, летописец об этом не забывает: «В лето 6493. Иде Володимиръ на Болгары сь Добрынею, уемъ своимъ, в лодьях, а Торкы берегомь приведе на конехъ» [56].

 

Г. Первопроходец Ярослав

 

И, наконец, наступает время Ярослава. Вот этот наверняка идёт на брата Святополка водой. Поскольку в описании битвы на Днепре чётко говорится: «Новгородцы… реша Ярославу: "яко заутра перевеземъся на ня" и "И вышедшее на брегъ, отринута лодье отъ берега…» [57] Больше того, при рассказе о Ярославе «лодьи» упоминаются ещё раз, в Новгороде, когда после поражения от Болеслава Польского на Буге князь хочет бежать к варягам. Новгородцы с посадником Константином Добрыничем иссекли его «лодьи», чтобы не допустить бегства. Хочется обратить внимание: отец Ярослава Владимир тоже «бегал за море». Но… в его истории нигде «лодьи» не фигурировали. Каким путём он отбывал к варягам, какие это были варяги, где они жили – всё из области догадок. А вот Ярослав явно хотел бежать морем.

Есть в рассказе о братоубийственной войне Владимировичей и ещё одна «лодья». Та, на которой убили Глеба. И тут вот что интересно. Глеб Муромский в Киев отправляется через… Смоленск. Причём по летописному рассказу похоже, что до Смоленска он идёт сушей, на конях (на Волге его конь ломает ногу, но не сказано, что он меняет «транспорт») и лишь там пересаживается на «насады».

О чём это может говорить? Ну, например, о том, что водный путь к Киеву начинался у Смоленска. И именно здесь путешествующие разживались «лодьями». Может быть, и Ярослав здесь же получил суда для похода на Киев? Может, так же, как Глеб не мог прийти почему-то водой с Волги, новгородцы тоже вынуждены были пользоваться сухопутными путями до Днепра?

Есть и другой момент, на который справедливо указал Сергей Цветков: собираясь идти на отказавшегося платить дань и засевшего в Новгороде Ярослава, Владимир велит «требите путь и мостите мостъ» . То есть налаживает не водный, а сухой путь. «Если даже и прав Данилевский, полагая, что в данном случае "автор летописи устами Владимира косвенно процитировал пророка Исайю: "И сказал: поднимайте, поднимайте, равняйте путь, убирайте преграду с пути", то всё равно, пусть и чужими словами, летописец отразил реальное обстоятельство: чтобы попасть в начале XI в. Из Киева в Новгород, требовались специальные инженерные мероприятия» , – пишет Цветков[58].

Но в любом случае Ярослав – это уже XI век. То есть время, на которое существование пути из варяг в греки сторонники этой версии сами не распространяют. Хотя бы потому, что большинство из них – норманисты, а признать, что во времена Ярослава по русским рекам туда-сюда шлялись норманнские купцы, даже им трудно.

 

Д. Более поздние источники

 

Все русские летописные источники о пути из варяг в греки в VIII-X веках и о людях, по нему прошедших, мы исчерпали. Не летописные мне не известны (Бриму, как мы помним, тоже). Есть договоры Новгорода и Смоленска с Ригой, Готландом и Ганзой, но относятся они к значительно более позднему времени. И при этом из Риги в Смоленск товары везут преимущественно сушей. Очень старавшийся найти свидетельства водной торговли по Двине Бернштейн-Коган (он считал Двинский путь реально действовавшим в отличие от Ловатьского) в смоленских документах сумел найти только одну строчку в договоре: «Тот та рек князю: дайте вы мне конь, я вас провожу из Смоленска и сквозе Касплю, а учаны хочу проводити с конями и до Полтеска» [59]. По его мнению, строки эти свидетельствуют о наличии водного пути, по крайней мере от Смоленска через Касплю до Полоцка. Хотя не знаю, почему. По-моему, тут говорится о том, что для сопровождения торговцев от Смоленска до Двины нужна лошадь. Ну и что, что упомянута Каспля? Это же можно считать и указанием, что путь шёл вдоль неё. А учаны (суда) упомянуты только на отрезки пути неизвестно от какого места до Полоцка. Нет, можно, конечно, считать, что лошади нужны, чтобы тащить суда на волоках и мелях. Но, в общем, нужно признать: текст не очень ясен.

Так же сушей пришли в 1201 году в Новгород мириться варяги, с которыми вышло размирье в 1188 году. И среди путей, которые новгородцы указывают ганзейским купцам в договорах 1269 и 1301 годов, лишь один – водный (невский), остальные – сухопутные.

Приведу, чтобы не быть голословным, тексты новгородских грамот, касающихся путей на запад в XIII веке.

«Я, князь Ярослав Ярославич, сгадав с посадником Павшей, с тысяцким господином Ратибором, и со старостами, и со всем Новгородом, и с немецким послом Генриком Вулленпунде из Любека, с Лудольфом Добриссике и Яковом Куринге, готами, подтвердил мир и написал нашу правду согласно вашим грамотам, для вас, немецких сынов, и готов, и всего латинского языка, старый мир о пути по Неве за Котлингом от Готского берега и обратно, от Новгорода до Котлинга… А не возьмут они новгородского посла, и учинится что между Новгородом и Котлингом, князю и новгородцам до того дела нет… А приедет гость на Неву и понадобится ему дерево или мачтовый лес, рубить их ему по обоим берегам реки, где захочет. А поймают вора между Котлингом и Ладогой, везти его в Ладогу и там его судить по его преступлению; а поймают вора между Ладогой и Новгородом, судить его в Новгороде по его преступлению. А приедут немцы и готы по Волхову к порогу, то требовать им пороговых лоцманов без задержки, и сажать в свои корабли добрых людей и платить им, как исстари было, но не больше. А приедет гость вверх в Гостинополье, он даёт столько, сколько исстари давал, но не больше. А лоцману, нанятому на проезд вниз по Неве и обратно вверх, получать на прокорм 5 марок кун или один окорок; а был он нанят от Новгорода до Ладоги и обратно вверх, то 3 марки кун или пол-окорока на прокорм. А разобьётся ладья, которая поехала за товаром или которая нагружена товаром, то за ту ладью платить не надо, а за наём ладьи платить надо… Кто приехал по Неве, тому и обратно ехать по Неве, а приехал сухим путём, то и обратно ему ехать сухим путём без пакости» .

Это договор 1269 года, самый подробный из всех документов, в которых говорится о пути из Новгорода на Запад. В 1301 году соглашение было совсем коротким, подтверждавшим прежние договорённости. Разница лишь в том, что пишется о трёх сухопутных маршрутах при одном водном. Пути эти – Вотский, Лужский и Псковский, исходными пунктами которых со стороны Запада являлись, соответственно, Ревель, Нарва и южнобалтийские города. Из них самым главным и самым важным был Псковский, связывающий Русь с Южной Балтикой и сохранивший своё значение во времена Ганзейского союза. По нему издревле через Литву в Новгород и Псков шли купцы из Любека, Ростока, Штральзунда, Гринсвальда, Штеттина и других городов балтийского Поморья.

О путях «горою и водою», связывающих Новгород с его западными партнёрами, говорится в договорах, заключённых в 1323, 1338, 1371, 1372, 1392, 1420, 1421, 1474, 1481, 1493, 1509 и в 1514 годах. В пяти последних указывается, что теперь ведут эти пути только в прибалтийские города «на Юрьев… и на Ригу, и к Колывани, и на Ругодиво».

По сути, из договора 1269 года следует, что в это время (и несколько раньше, хотя и не ясно, насколько раньше) действовал путь из Финского залива по Неве. Причём для его прохождения нужно было, очевидно, брать лоцманов: одного – от Новгорода до Ладоги, второго – от Ладоги до острова Котлин (нынешнего Кронштадта). При этом лоцману, работающему на невском отрезке пути, нужно платить почти вдвое больше, чем на ладожском. Поскольку это, в общем-то, не согласуется с расстояниями, остаётся только предположить, что прохождение Невы представляется более сложным.

Но это, повторю, документы гораздо более поздних времён. Да и относятся они только к пути из Балтики до Ильменя. О существовании маршрута с Ильменя на Днепр тут тоже речи нет.

Зато можно привести ещё ряд свидетельств, заставляющих думать, что по крайней мере в XI-XII веках путём по Ловати не пользовались. К примеру, полоцкий князь Брячислав из новгородского похода 1021 года возвращается по Шелоне и Судоме (каким путём он идёт на Новгород, не ясно), судя по тому, где его застиг Ярослав. А в 1167 году, когда Мстислав Полоцкий и Роман Смоленский осаждают Великие Луки, та часть жителей, которая не захотела «забиваться» в осаду, бежит «не вниз по Ловати, под защиту Новгорода, а в Псков» [60]. Интересное поведение для людей, которые уже века три должны были бы быть связаны с Новгородом постоянно функционирующим торговым путём.

Насонов считает, что дело тут в совместной для великолукцев и псковичей защите новгородско-полоцкой границы, которая-де сближала их больше, чем торговые связи с Новгородом. Но ему, как стороннику существования пути из варяг в греки, ничего иного и не оставалось. Мы же заметим: скорее, речь может идти о том, что даже среднее течение Ловати, не говоря уже о верховьях, осваивали не с севера или юга, а с запада.

Кстати, между Великой (впадающей в Чудское озеро, а там через Нарову – в Балтику) и Ушой (притоком Дриссы, впадающей в Западную Двину) волок – километра два. Причём ведёт он из солидного озера Верято в столь же приличное Ашо. И у заливчика на Верято название-то очень говорящее – озеро Волоченец (см. карту 4).

 

 

Карта 4. Район озера Верято

 

Что-то напрашивается вопрос: не является ли это ещё одним более удобным путём из Балтики на Днепр?

Ещё о Ловати. В 1233 году, идя в поход на Литву, князь Ярослав Всеволодович «съ новгородьци, въседавъше въ насады, а инии на конихъ, поидоша по нихъ по Ловоти; и яко быша у Моравиина, и въспятишася лодьинщи оттоле въ городъ, и князь я отпусти: недостало бо у нихъ бяше хлеба; а самъ поиде съ коньникы по нихъ» [61]. Моравьин – это, по утверждению Бернштейна-Когана, «Муравеина, к северу от Холма». Не знаю, не нашёл на карте, но не верить ему у меня основания нет. Если это так, то интересно, что отпустили суда из района Холма, то есть значительно выше Великих Лук. Основанием для этого, правда, летописец выдвигает отсутствие хлеба (еды) для лодейного флота, а не непроходимость реки. Но как минимум это значит, что в тех краях пищей было разжиться негде.

И ещё один интересный документ я обнаружил в том же сборнике «Вопросов географии», что и статья Бернштейна-Когана. В ней описан некий указатель путей из Новгорода во все стороны[62]. Это выписка из новгородских изгонных (то есть ямщицких) книг. Датированы они вполне обоснованно 1601 – 1609 гг. В документе указаны дороги, идущие из Новгорода и по бывшим его землям с указанием, где какие ямщицкие станции есть на них и сколько между ними вёрст.

Так вот, в списке этом наряду с сухими указаны и водные пути. Надо так понимать, те, которые в начале XVII века использовались. Водных путей совсем немного. Во-первых, это Лужский путь («А водяным путём рекою Лугою по станам…») , ведущий от Тесово до Ивангорода по Луге, Росони и Нарве. На нём указаны три пристани («стана») и три города (Тесов, Ям и Ивангород). Причём из указателя ясно, что от Новгорода до Тесово нужно ехать сухим путём.

Есть «дорога от Новагорода водяным путём Мстою рекою до Вышнего Волочка» , тоже с подробной росписью. То же – для дороги «от Новагорода до Москвы водяным путём» через Осташков, Селижарово, Ржеву Володимерову, Зупцов. Стало быть, знаменитый Селигерский путь. Опять-таки написано, что от Шоши до Москвы нужно ехать по сухопутью.

Имеется и два коротких указания на наличие водного пути от Новгорода до Старой Руссы и от Ладоги до Орешка. И всё! Даже от Новгорода до Ладоги указана дорога по суше. Написано, правда, что ямщики предпочитают теперь ехать по льду реки, так же как по льду Ладожского озера, если отправляются в Орешек и Корелу, поскольку путь по суше там плохой. Но это зимой.

Что же касается Ловати, то до Холма и до Великих Лук указаны разного рода сухопутные дороги, а вот водного пути нет! «Думаю, что если бы водные пути по Волхову – Неве или по Ловати играли заметную роль хотя бы в торговом отношении, то они были бы упомянуты "росписью"» – справедливо отмечает И. А. Голубцов[63].

В общем, те документы, которые мы рассмотрели, не дают основания утверждать, будто путь из варяг в греки по традиционно принимаемому маршруту в указанные века функционировал постоянно. Скорее, хождение по нему было делом редким и совершалось в случае крайней военной необходимости, да и то не ясно, водой ли.

 

 

Б. Византийские сочинения

 

Когда историка спрашивают, в каких ещё книгах, кроме ПВЛ, есть описание пути из варяг в греки, он совершенно автоматически отвечает: у Константина Багрянородного. К этому его приучили многочисленные труды, содержащие данную ссылку.

Но посмотрим, что там на самом деле написано.

 

а. О росах, отправляющихся однодревками из Росии (Ρωσια) в Константинополь

 

«Приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендостлав, сын Ингора, архонта Pocuu, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Черногоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лёд, вводят в находящиеся по соседству водоёмы. Так как эти впадают в реку Днепр, то и они из тамошних вхожи в эту самую реку и отправляются в Киову… Росы же, купив одни эти долблёнки… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витечеву…» [64]

Думаю, достаточно, хотя обычно цитату продолжают. Дальше там говорится о том, как росы плывут по Днепру до Константинополя. Кстати, Константин описывает мореходные качества русских однодревок как очень низкие. Идут они всё время вдоль берега, и нередко их на него выбрасывает. По сути, перед нами чисто речные суда, к хождению по морю совершенно не приспособленные, что бы там ни стремились иногда сказать по их поводу некоторые рьяные историки. Потому и тащатся вдоль берега, по мелководью и выбрасывает их первая крупная волна. Были бы морскими, пошли бы напрямик, морем, поскольку, как уже упоминалось, даже для скандинавских судов с их минимальным килем (но всё же приспособленных к дальним плаваниям) открытое море было бы безопаснее.

Да что там викинги! Древние греки ходили через Чёрное море напрямик, от Синопа в Таврию. И из Херсонеса к берегам Фракии (будущей Болгарии) – тоже (см. карту 5).

 

 

Карта 5. «Черноморский треугольник». Краткие морские пути по маршруту: Гераклея – Херсонес-Каллатис

 

Вот что по этому поводу пишет М. В. Агбунов:

«Прославившаяся торговлей Гераклея находится в чрезвычайно удобном месте понтийского побережья – вблизи наиболее узкого участка моря между пафлагонским мысом Карамбис и таврическим мысом Бараний лоб. Расстояние между ними равно 263 км… И древние мореплаватели проложили здесь один из кратких путей через Понт Эвксинский. Этот путь они проходили, как сообщает Псевдо-Скимн, за сутки. Освоению и широкому использованию этого краткого пути во многом способствовало и черноморское течение. Выйдя из Гераклеи, судно попадало в основную ветвь течения и доходило до Карамбиса. Перед мысом корабль поворачивал на север и по ветви западного круга течения шёл к Бараньему лбу. При дальнейшем следовании в Херсонес или Ольвию плаванию помогало уже крымское течение. А, идя в Пантикапей, моряки прокладывали курс подальше от берега, чтобы избежать влияния встречного течения. А на обратном пути от Бараньего лба к Карамбису движению корабля помогало попутное течение восточного круга. Таким образом, при прохождении этого краткого пути и в том и в другом направлении античные мореплаватели использовали попутное течение, которое значительно увеличивало скорость корабля и этим давало большой выигрыш во времени» [65].

И это, заметим, примерно IV век до нашей эры! А нас хотят убедить, что через почти полтысячи лет будто бы учившиеся у викингов (если сами потомками таковых не являющиеся) русы должны были тащиться вдоль берега! Нет, как хотите, но поведение русских караванов на пути в Константинополь явно свидетельствует о сугубо речном опыте киевских русов.

Кстати, и что такое «моноксилы», до сих пор не понятно. Если долблёнки из ствола одного дерева – это одно. Такие «суда» относительно легко протащить по любым рекам, но взять на борт они способны крайне мало из-за незначительного водоизмещения. И в море выйти действительно не способны, даже с мачтами (ими, по описанию императора, росы оснащают свои суда уже в низовьях Днепра). Хотя бы из-за крайне небольшой высоты борта, совершенно не защищающей от волн. Между прочим, современные туристы на байдарки тоже иногда съёмные мачты ставят, чтобы вдоль берегов иных озёр пройти. От этого байдарки мореходными не становятся. Спросите у туристов, что случается, если их в той же Ладоге шторм застигает. Хотя у того, кого застиг, скорее всего, уже не спросишь.

Совсем другое дело, если «моноксилы», как считает часть учёных – это суда с килем из одного ствола и с нашивными дощатыми бортами, что-то вроде кораблей викингов или казачьих «чаек» более позднего времени. В таком случае они могут быть достаточно большими и мореходными. Но таким судам ни к чему плавать вдоль берега. Они вполне могли бы идти к Босфору напрямик, через открытое море. И короче, и безопаснее. Кстати, пройдя немного на юг, можно было попасть в сильное течение от берегов Крыма к местности южнее устья Дуная. Тому самому, которым пользовались ещё древнегреческие мореплаватели. И никакие бы печенеги (преследовавшие, по словам Константина, россов до устья Дуная) были бы не страшны.

 

Б. Где сидел Святослав?

 

Итак, о чём же всё-таки говорит византийский император? О том, что международная торговля на Днепре начинается с Киева. С верховьев туда только сплавляют корпуса для будущих судов. И свозится собранная киевским князем дань. Ни о какой торговле выше Киева Константин не знает.

Часто любят ссылаться на слова о сыне архонта, сидящем в Немограде, от которого тоже приходят однодревки. В Сфендославе видят Святослава (что похоже на правду), а под Немоградом понимают… Новгород. Правда, такое фонетическое сопоставление даже для самых отчаянных сторонников канонической истории всё-таки «фонит». И, пытаясь самим себе помочь, они начинают ставить вместо Немограда – Невоград[66]. А то и напрямую писать названия городов так, как им это кажется правильным. В том числе вместо Немограда – Новгород. Поди, читатель, проверь.

Самое интересное, что русские летописи о сидении Святослава в Новгороде не упоминают. Больше того, по легенде, явление новгородцев, просящих себе князя, становится для него неожиданностью. И он сразу же сомневается, что найдутся желающие ехать в такую глухомань («абы пошелъ кто к вам») . В итоге там оказывается бастард Владимир, да и того новгородцам приходится выпрашивать. Странное отношение к городу, в котором князь сам когда-то будто бы сидел (и из которого, добавим, пришёл, если верить традиционной версии, в Киев его отец). Сдаётся, Святослав никогда на севере не был, всё внимание сосредоточив на южных делах.

Ну а потом, как справедливо заметил ещё Бернштейн-Коган, «трудно представить себе, чтобы имело смысл через два волока с Ловати тащить в Киев колоды» [67]. Помните: славяне до Киева сплавляют только «однодревки» без всякого оснащения. Оснащают их уже перед путешествием, а мачты и всё такое ставят в Днепровском лимане. То есть действительно нам с вами предлагают поверить, что из Новгорода в Киев волокли заготовки для судов. Не сплавляли, как это можно было сделать, из Смоленска и других упомянутых городов (считается, что это Любеч, Чернигов и Вышгород), а поднимали вверх по Ловати и тащили по земле на волоках, каждый раз по десятку километров! Нет, как угодно, поверить в такую фантасмагорию трудно.

Святослав сидел явно где-то в другом месте, из которого в Днепр можно было попасть вниз по течению. Где? Сейчас предлагается несколько вариантов, однако ни один из них не кажется мне достаточно достоверным, так что оставим в данной работе вопрос без ответа. Укажу только, что и с другими отождествлениями названий Константина с реальными населёнными пунктами не всё очевидно. Например, увидеть в Телиутце Любеч!.. Фантастичность этого признают даже те историки, которые во всём стоят на позициях традиционалистских (читай – норманистских). К примеру, Г. Г. Литаврин в своих комментариях к упомянутому переводу пишет: «Наиболее распространено идентификация топонима *Телиутца с древнерусским "Любеч ", хотя с формально лингвистической точки зрения соответствие *Телиутца – "Любъчь" необъяснимо (остаётся лишь допустить, что греческая передача этого названия подверглась существенным искажениям…» . Ну допустить, конечно, можно всё, что тебе хочется. В том числе и то, что названия, господам норманистам угодные, император привёл «правильно», а неугодные – нет. Только к науке это имеет мало отношения.

 

В. Разноголосица на порогах

 

Норманисты ещё любят козырять другим местом из Константина – описанием Днепровских порогов. Вернее, их именами. По их утверждению, имена эти могут читаться только из скандинавских языков. А стало быть, раз пороги названы по-скандинавски, скандинавы тут и ходили!

Что ж, посмотрим, так ли это.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому Эссупи, что по-русски и по-славянски значит «не спи». Этот порог настолько узок, что не превышает ширины циканистирия; посредине его выступают обрывистые и высокие скалы наподобие островков. Стремясь к ним и поднимаясь, а оттуда свергаясь вниз, вода производит сильный шум и (внушает) страх… Пройдя этот порог, они достигают другого порога, называемого по-русски Улворси, а по-славянски Островунипраг, что значит «остров порога». И этот порог подобен первому, тяжёл и труден для переправы… Подобным же образом проходят и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски значит «шум порога». Затем так же (проходят) четвёртый порог, большой, называемый по-русски Аифор, а по-славянски Неясыть, потому что в камнях гнездятся пеликаны… Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Варуфорос, а по-славянски Вульнипраг, потому что он образует большую заводь, и опять переправив однодеревки по изгибам реки, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти, а по-славянски Веруци, что значит «бурление воды», и проходят его тем же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит "малый порог"» [68].

Император передаёт названия порогов так, как, очевидно, услышал от информатора. Кто был этот информатор, не известно. Но по крайней мере очевидно, что первыми стоят названия «по-русски». То есть именно эти названия считались главными для того человека, который рассказывал о них Константину. Из чего историки делают вывод, что это был рус.

Остаётся выяснить, кто такие были русы. А вот это до сих пор остаётся неясным. Конечно, в любой популярной книжке вы прочтёте о том, что русы – это скандинавы. И даже, скорее всего, наткнётесь на утверждение, будто произошло это название от заимствования восточными славянами у финнов слова «руотси», каковым наши северные соседи и до сих пор именуют шведов. А финское название будто бы происходит от древнегерманской основы «ropru» в значении что-то вроде «гребец» (древнешведский и другие диалекты выделились из общегерманского лишь в X-XI веках). Де приходили к финнам викинги (Г. С. Лебедев утверждает, правда, что не они, а ещё их предки «вендельского периода») на своих судах и звались гребцами. Финны их стали так же называть, а потом и славяне тоже. После чего викинги взяли власть в восточнославянских землях и слово «русы» перешло на князя и его дружину. А ещё позже – на всех подданных этого князя. Причём потому, что они были подданные, находящиеся в зависимости, их начали звать «русские», то есть принадлежащие русам.

Примерно так можно изложить суть господствующей до сих пор норманнской теории. Хотя прорехи в ней видны невооружённым глазом. К примеру, нигде не зафиксировано, чтобы скандинавские мореплаватели звали себя «гребцами» в других странах. Да и в самой Скандинавии древнейшее использование слова с корнем «грести» в качестве обозначения похода зафиксировано в рунической надписи первой половины XI века («han. uas. buta. bastr. i rutpi (i rodi). hakunar – он был лучшим из бондов в походе Хакона») . А так, викингами они именовались, то бишь походниками. Почему для финнов должны были сделать исключение, не ясно.

Вот, если бы слово это из финского читалось… Но чего нет, того нет. Так что оставим на совести финнов (вернее, западных финнов) вопрос: почему они именуют шведов «руотси» (кстати, так же они называли и земли будущей Ливонии, и некоторые исследователи переводят это как «Скалистая земля»)? Так же, как и то, почему для них и эстонцев русские – «вени». Кстати, для карелов «руотси» – это уже и шведы, и русские. Хотя сомнительно, что русские в Карелию на гребных судах приходили. Что-то не помню я особых гребных походов в том направлении. По крайней мере в Новгородской первой летописи о речных судах пишут в связи с торговлей новгородцев с Готландом и Данией или в связи со шведскими походами к Ладоге. И всё. А ведь это уже куда более позднее время. Так кого же тогда из русских карелы звали гребцами?

Зато «русы» (точнее, росы, как их на самом деле именовали в Византии и как пишет Константин) прекрасно переводится без всякого посредничества из североиранских, то есть скифо-сарматских языков. Это означает «светлые» – «ruxs/roxs». Вполне подходящее название для господствующего слоя. И контакты славян на южных рубежах с североиранцами имеют несравненно более древнюю историю, чем на северных границах – со скандинавами. Причём доходят эти контакты и до времён летописных. Ведь аланской (то есть сарматской) являлась знаменитая салтово-маяцкая культура на Дону, а салтовские вещи находят даже в Ладоге, не говоря уж о Среднем Поднепровье. Там салтовской керамики, к примеру, в VIII – начале IX века – до 40 процентов. Чтобы мне не отвлекаться на постороннюю тему, почитайте хотя бы из общедоступного Е. С. Галкину[69]. При этом прошу учесть, что пишет не популяризатор, а учёный-историк, много лет занимающаяся салтово-маяцкой культурой.

А мы пока вернёмся к названию порогов. Норманисты из скандинавских языков объясняют относительно неплохо пять названий: Улворси (Holmfors – Островной водопад), Геландри (Gaellandi – звенящий), Варуфорос (Barufors – Волновой водопад), Леанди (Le(i) andi – Смеющийся), Струкун (Strukum – В теснине). Насчёт Айфура существует аж две гипотезы (Aei(d) fors – Водопад на волоке или Aifor(r) – Вечностремительный), но самих же норманистов ни одна до конца не устраивает. Слабое место первой: волок – это путь по суше. Второй: прилагательные во времена викингов не использовались для топонимов. Эссупи вообще никак не объясняется. Да и с другими не всё так чисто. К примеру, Леанди никак не соответствует «Бурлению воды», как его перевели для Константина. А вот «славянское» Веруци как раз вполне соответствует древнерусскому «вьручии» (кипящий, пузырящийся). Варуфарос – Волновой водопад – это тоже какая-то тавтология. Славянское значение соответствует переводу «Вольный порог», так как дальше большая заводь. В то время как большинство остальных названий «по-русски» и «по-славянски» совпадают с их греческим переводом. И ещё: у Варуфорса и Струкуна основы для перевода – древнеисландские, а не древнешведские. Оно, конечно, языки в то время ещё не разъединились, но всё же то, что звучало в исландском диалекте, не обязательно было в шведском. А уж исландцы, точно, порогов на Днепре не называли!

У сторонников сарматской гипотезы – свои переводы. Привожу по статье Брайчевского М. Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного»[70].

Эссупи: корень имеет общеевропейский характер, «э», в осетинском языке «ае» – негативная частица, образующая первую часть многих сложных слов со значением отсутствия чего-либо. То есть из иранских именно и получается «Не спи!». У норманистов объяснения вообще нет.

Улворси: в осетинском ulaen (в архетипе *ul) означает «волна», vara – «окружение», «ограничение», «ограждение». То есть окружённый волнами или остров. Перевод – островной порог.

Геландри: в осетинском – qser/gser – «шум», dwar – «двери».

Айфор: осетинское Ajk – «яйцо» и fars (*fors – «бок», «ребро», «порог»). Порог гнездовий, то есть название связано с утверждением Константина Багрянородного, что там гнездятся птицы (пеликаны – это явная ошибка).

Варуфорос: общеиранское varu означает «широкий»; осетинское fars/*fors – «порог». Соответствует славянскому Вульнипраг – Вольный порог в отличие от скандинавской транскрипции.

Леанти: осетинское lejun – «бежать». Всё же ближе к «Кипению воды», чем «Смеющийся» норманистов.

Струкун: stur, ustur означает в осетинском «большой», суффикс gon/kon ослабляет значение прилагательных. То есть – небольшой. Значение по Константину – Малый порог.

Таким образом, сарматские (осетины – потомки алан, сарматского племени, игравшего большую роль в жизни Причерноморья не один век) объяснения в большинстве случаев оказываются лучше норманнских. Славяно-аланские контакты установлены, по Чёрному морю аланы плавали (стало быть, и в Днепр заходить могли, тем более что они знали о нахождении там славянских поселений и даже свои собственные (салтовские) имели на Днепре). Стало быть, однозначно принимать названия Днепровских порогов за доказательство хождения по Днепру скандинавов нельзя.

 

Г. Новгород, да не тот

 

Вот и всё, нет в столь любимом многими тексте никакого подтверждения существования торгового пути с юга на север дальше, чем до Киева. Ну а с тем, что там он был, если вы помните, я и не спорю. Больше того, даже говорил, что южнее Припяти он на Днепр, вполне вероятно, выходил. Как раз туда, куда, по Константину Багрянородному, сплавляли долблёнки. Но мы же не об этом речь ведём, а о дороге на юг от Новгорода.

А, кроме императора, нам никто из византийских историков не помощник. Не интересовались гордые греки тем, что делается далеко от их границ. Разве что можно отметить: о караванах купцов из Скандинавии или с южного берега Балтики они вроде бы ничего такого не писали. Бернштейн-Коган пишет: «…в источниках, характеризующих византийскую торговлю, и у писавших о ней современных историков мы не находим указаний на скандинавов в Константинополе в роли купцов» [71].

Есть, правда, ещё одно любопытное сочинение, представляющее нашему вниманию очередного претендента на звание первопроходца, опережающего Аскольда и Дира, – новгородского князя Бравлина. Это Житие Стефана Сурожского, жившего в Сугдее (на месте нынешнего Судака), по мнению некоторых авторов, в самом конце VIII века.

«По смерти святого минуло мало лет. Пришла рать великая рус-ская из Новгорода, князь Бравлин весьма силён и попленив от Корсуня до Корчева, со многою силою пришёл к Сурожу» [72].

Дальше рассказывается, что, разграбив сурожскую церковь Святой Софии, Бравлин разболелся и выздоровел лишь после того, как крестился и вернул награбленное. При этом ему было видение святого Стефана.

Парадоксальность данного произведения заключается в том, что в греческом варианте, составленном, по мнению В. Г. Васильевского, крупнейшего не только специалиста по Византии, но и исследователя житийной литературы, в первой половине IX века, ничего такого нет. История Бравлина появляется лишь в древнерусском переводе (список XV века). И хотя Васильевский считает, что когда-то данный эпизод был и в оригинале, а потеряли его потом, при переписке (ибо Стефан-де был не популярен в Византии), это остаётся только версией. А факты гласят: поход Бравлина – порождение русских книжников XV века. Так что, скорее всего, правильнее было бы рассматривать эту историю в разделе русских источников. К тому же не сильно достоверных, ибо написано всё это значительно позже излагаемых событий.

К тому же историки теперь практически единогласно заявляют, что Новгород жития – не город на Волхове (которого в то время просто-напросто не было), а Неаполис Скифский, располагавшийся там, где нынче Симферополь. Так что перед нами не свидетельство хождения с севера на юг, а сугубо местные крымские «разборки».

 

 

В. Скандинавские саги

 

Обратим теперь своё внимание на людей, живших на противоположном от византийцев конце гипотетического пути, – скандинавов. В названии главы правильнее, пожалуй, было написать «скандинавские саги, висы, географические сочинения и рунические надписи», поскольку комплекс источников о Руси включает все эти категории. Хотя…

 

А. Рунические надписи

 

«О связях Руси и Скандинавии свидетельствуют две группы надписей. Первая насчитывает ок. 120 памятников из Швеции, Норвегии и Дании, в которых упоминаются поездки норманнов в Восточную Европу: в Восточную и Северо-Восточную Прибалтику, на Русь, в Византию» [73].

Вот так. Оказывается, надписи о плавании каких-то шведов (именно в Швеции стелы с руническими надписями, в основном, и встречаются) в Прибалтику или в Византию тоже свидетельствуют об их контактах с Русью! Ну не могут авторы представить себе других путей в Константинополь, кроме как через Новгород. Хотя при чём тут Прибалтика, всё равно непонятно.

Кстати, вся эта «Восточная Европа» всё равно упоминается лишь на 120 стелах из 3500. Правда, Западная Европа – ещё реже. Но сами авторы книги это хорошо объясняют; такие памятники ставили шведы, а они больше (по географическим соображениям) интересовались востоком. А плававшие по преимуществу на запад датчане и норвежцы в сумме поставили вдвое меньше стел, чем шведы. И на них восточные страны упомянуты всего 7 раз.

Так что здесь нам ловить нечего. Да, плавали. Но куда и каким путём? И в какое время? Брим, например, писал, что рунические надписи, в которых упоминаются «восточный путь» (Austrvegr) и другие восточноевропейские земли и племена, относятся к XI веку. Но Руси-то там как раз и нет. Есть, как считается, и устье Двины, упомянутое в одной-единственной надписи: «…Сумаре вырубить камень. Сумар умер на востоке у устья Двины» [74]. Единственная обнаруженная на территории Руси стела стоит на острове Березань, в устье Днепра, и когда и куда там плыли упомянутые в ней Карл и Грани («Грани сделал этот курган по Карлу, своему сотоварищу»), неизвестно.

И уж тем более ничего не дают для разрешения вопроса о пути из варяг в греки надписи на предметах. Обычно это отдельные знаки, так что невозможно даже утверждать, что их нанёс именно скандинав. Известно, к примеру, что в конце X века в Городище под Новгородом была сделана копия более старого металлического амулета. А фраза рунами на суздальской подвеске XI века ближе по синтаксису к древнерусскому, чем к скандинавскому языку. Так что рунами (даже скандинавскими) могли пользоваться и другие народы.

И вообще вот вам прекрасный пример того, насколько «рунические» надписи можно привлекать в качестве источников какого-то знания. В Ладоге нашли став с рунической надписью, выполненною, как утверждают норманисты, так называемыми рекскими рунами IX века. В тексте 43 знака. Так вот, существует аж три (!) прочтения этой надписи. Привожу их по Лебедеву[75]:

 

frann mana (al) fr

(fr) a(n) t fi(m) bul

si niblu(n) ka

 

Сверкающий лунный эльф

сверкающее чудовище

будь нифлунгом (т.е. «будь под землёй»)

(В. Г. Адмони, Т. И. Сильман)

 

yfir of vardr hame

valdr (h) rims

franmana grand

fimbulsini ploga

 

Наверху (щита) в оперенье своём

покрытый инеем господин

сияющий лунный волк

прядей плута широкий путь

(Г. Хёст)

 

Do yfir of varidr

Halli valdr raes

Frann mana grand

Fimbul sini ploga

 

Умер в выси одетый в камень

владетель трупов

сияющий губитель мужей

в могучей дороге плуга (– земле)

(В. Краузе)

 

Ничего себе разница, да?! При таком чтении текстов (и таком качестве сохранившихся надписей, добавим) можно что угодно обосновать!

Впрочем, Е. А. Мельникова указывает: «Географическая номенклатура рунических надписей свидетельствует, что скандинавы были хорошо знакомы лишь с северо-западной частью Восточной Европы по преимуществу и прибалтийскими землями, и с народами, жившими к северу от Финского залива» [76]. По оценке исследователя, в рунических надписях использовались только те названия, которые вошли уже в устойчивый круг терминов, понятных людям, не выезжавшим из Скандинавии. Ведь надписи на памятных камнях должны были быть понятны всем. Так что если главным образом упоминается Прибалтика, а самый восточный пункт – Хольмгард, стало быть, в массе своей скандинавы ничего восточнее и не знали.

 

Б. Географические сочинения

 

Географические сочинения тоже не больно информативны. Они лишь перечисляют названия городов и рек на Руси. Причём названия эти в большинстве случаев нужно ещё отождествить. Вот список городов из сочинения «Какие земли лежат в мире»: Могатаг, Rostofa, Surdalar, Holmgardr, Surnes, Gadar, Palteskia, Koenugardr [77], Прошу прощения, что не использовал специфических скандинавских букв, несколько упростив произношение. Но в любом случае видно, что чётко читается только Ростов (который лежит вообще в стороне от интересующей нас местности). Остальное – догадки историков.

А это самое «информированное» сочинение. В остальных описаниях фигурируют Холмгардр и Коенугардр, Палтескиа и Смалескиа («Описание Земли I") или только Палтескиа и Киаенугардар («Описание Земли III»). Как видим, если отождествлять, как это обычно делается, последние с Полоцком и Киевом, получается, что географические сочинения скандинавов хорошо знают только Двинско-Днепровскую часть пути, города которой фигурируют во всех сочинениях.

То же и с реками. В сочинении «Великие реки» написано: «В этой части мира (Европе. – Примеч. авт.,) другие великие реки (кроме упомянутого ранее Дуная. – Примеч. авт.) таковы: Непр и Нюйа, Сеймгол, Дуна, Олкога, Вина, Кума, Саксэлфр, Падуе, Тифр, Родон, Бетус» [78]. Ещё раз прошу прощения за то, что подправил перевод в соответствии с реальным написанием названий в приведённом выше оригинальном тексте. Госпоже Мельниковой почему-то захотелось хотя бы Тибр написать «по-нормальному», хотя он всё-таки там – Тифр. Реки, конечно, опознать попроще (Непр – это вроде бы Днепр, а Нюйа – Нева, Тифр – почти наверняка Тибр, а Саксэлфр, скорее всего, – Эльба в земле саксов).

Но всё же и тут не всё ясно. Например, Олкогу историки так и не могут идентифицировать. Скорее, это похоже на Волгу. Но тогда получается, что из рек пути из варяг в греки скандинавы не знают не только злополучной Ловати, но и Волхова, что совершенно невероятно (присутствие их в Ладоге никто не отрицает).

А как обозначена Западная Двина? Традиционно считают, что – Дуна. Но Цветков справедливо указывает, что ливы называли её Вина[79], а такое название есть в скандинавском списке. Добавим от себя, что знаменитый «Этимологический словарь русского языка» Макса Фасмера указывал: эстонцы и финны называют эту реку Вяйна (Vainajoki). Кроме того, что знаменательно: норвежцы Карли и Торир Собака в «Отдельной саге об Олаве Святом» из «Круга земного» Снорри Стурлусона на реке Вина грабят святилище бога бьярмов Йомали. А в одном из вариантов «Великих рек» Вина названа почему-то Yma[80].

Более подробно обоснование того, что скандинавы в сагах могли обозначать Западную Двину и как Дуну, и как Вину, приводит Никитин, анализируя местоположение легендарной Биармии. Но об этом – ниже.

Наконец, в списке великих рек Восточной Европы почему-то нет Вислы. Или она есть, только мы её не можем опознать?

И опять-таки всё это нам для разрешения нашего вопроса ничего не даёт. В географических сочинениях нет даже ни одной привязки города к реке. Ясно только, что очень-то подробным знакомством с Русью скандинавы не блистают. Впрочем, с Западной Европой тоже, хотя там приводится и побольше подробностей (правда, по мнению учёных, взятых из европейских же книг). Что они действительно неплохо знают, так это Прибалтику, где географические сочинения приводят массу земель и племён. Причём написаны-то они были уже во второй половине XII века. То есть где-то после 1150 года информированность жителей Скандинавии о Восточной Европе, по оценке Е. А. Мельниковой, возросла. Вот только, пути из варяг в греки к этому времени уже не существовало!

 

В. Поэзия и проза

 

Есть ещё висы – произведения скандинавских скальдов. Причём принято считать, что создавались они как раз в интересующий нас период – с IX до XII века. Правда, сохранились произведения скальдов в составе более поздних саг в виде вставок. Зато им можно в достаточной мере доверять, поскольку стихотворения считались магическими и соврать в них… За такое и убить могли!

Так, вот, «около 40 скальдичесшх вис, принадлежащих 20 скальдам IX – XII вв., сообщают о путешествиях скандинавских ярлов или конунгов в земли, лежащие за Балтийским морем, и/или содержат восточноевропейские топонимы» [81]. Много это или мало? Как мы узнаём из той же книги, из приведённых в «Круге земном» Снорри Стурлусона 601 скальдической строфы только 23 посвящены путешествиям на восток. Из них только одна говорит о нападении на Русь – разрушении Альдейгьи (Ладоги) ярлом Эйриком, которое датируется обычно 997 годом. А так основным объектом грабительских набегов скандинавов (о другом скальды обычно не пишут, в «Круге земном» около 75 процентов вис – о войне) предстаёт Прибалтика. То есть ситуация та же, что и с другими группами памятников. И опять ни следа описания пути из Новгорода на юг.

И, наконец, саги. Тут ситуация с самого начала любопытная. Дело в том, что если рунические памятники, как мы помним, любили ставить шведы, по своему географическому положению интересовавшиеся делами на Балтике и на востоке, то саги писались по преимуществу в Норвегии и заселённой выходцами оттуда Исландии. И повествовали они о подвигах и путешествиях норвежцев или исландцев. Те же, в свою очередь, на восток глядели, похоже, в основном, тогда, когда нужно было спрятаться от врагов. Саги знают, по крайней мере, четырёх норвежских конунгов, прибегавших к этой мере: Олава Трюггвасона, Олава Харальдсона с сыном Магнусом и Харальда – Сурового Правителя.

Как вы думаете, стоит ли прятаться, проиграв борьбу за власть, в той стране, с которой твоя земля активно торгует, и через которую валом валят купцы? Напомним, что тогда большой разницы между торговцем и воином не было. И наивные люди, решившие поиграть с врагами в прятки в проходном дворе, долго не жили.

Однако норвежские конунги на Руси постоянно благополучно дожидались благоприятного момента для возвращения домой. Больше того, если они попадали туда детьми, их ещё и длительное время никто не узнавал.

Интересно и то, что все известные скандинавским сагам русские князья сидят в Холмгарде, под которым историки обычно понимают Новгород (хотя это ещё нужно доказать).

 

Г. Прядь об Эймунде

 

Исключение, пожалуй, только одно – прядь об Эймунде. В этом уникальном по содержанию произведении говорится о том, что некий Эймунд с дружиной пришёл на Русь, поскольку «слышал о смерти Вальдимара, конунга с востока из Гардарики, и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи. Он наделил их не совсем поровну – одному досталось больше, чем двум. И зовётся Бурицлав тот, который получил большую долю отцовского наследия, и он – старший среди них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартилав. Бурицлав держит Кэнугард, а это – лучшее княжество вовсёмГардарики. Ярицлейв держит Хольмгард, а третий – Палтескъю и всю область, что сюда принадлежит» [82]. Эймунд поступает на службу к Ярицлейву, сражается за него с Бурицлавом, потом, поссорившись, уходит к Вартилаву и под конец за помощь последнему в захвате Кэнугарда получает Палтескью.

Вроде бы уж тут-то путь из Новгорода на юг должен быть описан подробнейшим образом. Но… не тут-то было. Максимум, что там сказано: «Нордманны поплыли вдаль, и не прежде остановились, как прибыв в удел Конунга Вартилава» . Уплывают они при этом от Ярицлейва, да вот только перед этим тот одержал победу над Бурицлавом и завладел его страной. Так что совсем не факт, что Эймунд уплыл из Хольмгарда, а не из Кэнугарда. Второе даже более вероятно, если учесть, что Вартилав, в свою очередь, победив брата, перебирается в Кэнугард, а тому поручает «держать впредь самую важную часть Гардарика, то есть Хольмгард» .

Всё же остальное время, после прибытия в Гардарики, норманны Эйрика ездят на лошадях, ходят пешком и так далее. Так что даже столь подробно повествующее о похождениях на Руси произведение не помогает нам обрести желаемые свидетельства.

Есть ещё Сага о гутах, в которой написано: «В течение долгого времени население Готланда настолько размножилось, что страна не могла всех прокормить. Тогда они выслали из страны по жребию каждого третьего мужчину, так что те могли сохранить и увезти с собой всё, что имели на поверхности земли. Они не хотели уезжать, но поплыли к Торсборгу и там поселились. Но жители той земли не захотели их терпеть и изгнали их. Тогда они поплыли на остров Форё и поселились там. Но и там они не могли себя прокормить и поплыли на один остров близ Эстланд, который называется Дагё, и поселились там, и построили [там] борг, остатки которого видны ещё и теперь. Но и там они не могли себя прокормить и поплыли к реке, которая называется Дюна, а по ней – через Рюцаланд. Они плыли так долго, что приплыли в Грекланд» [83].

Здесь мы видим, жители Готланда действительно едут в Грецию через Русь. Правда, по Двине, а не по Волхову. Но когда это происходит? Очевидно же, что перед нами легендарное описание переселения готов в начале нашей эры, а не в конце первого тысячелетия. Кстати, по оценкам специалистов, укрепление на Торсборге (современный Торсбурген, известковая гора в приходе Креклингбу, недалеко от восточного побережья Готланда), наиболее значительное в Швеции древнее укрепление, судя по останкам, построено было около 400 года н.э. До VIII-IX веков ох как далеко!

При всём этом нельзя забывать, что саги были записаны не раньше начала XII века. То есть тогда, когда легендарный путь из варяг в греки функционировать, по общепринятой версии, перестал. И, добавим, тогда, когда писались вроде бы первые русские летописи. Как мы помним, автор ПВЛ реальной картины пути себе не представлял. Почему его скандинавские «визави» должны были это знать лучше?

 

Дата: 2018-12-28, просмотров: 339.